Илья Тё – Абсолютная альтернатива (страница 24)

Кстати, что будет, если — «или»?..

Логика предписывала простейший выход: табакеркой в висок, как Павлу, удушение подушкой, как Петру Третьему. А проще — полет свинца в лоб. Двадцатый век, черт бы его побрал, это столетие неумеренного прогресса. Табакерки нынче не в моде.

Убьют. Потом объявят, что отрекся. Миллионы людей в губерниях и областях великой России не будут сличать подписи на бумагах. Есть телеграф. Есть газеты. Между прочим, предыдущее, «реальное» отречение, по данным энциклопедии, было написано Николаем на телеграфном бланке простым карандашом — не пером! Тем не менее это не помешало.

Наследником является малолетний Алексей, а значит — мое отречение в его пользу всего лишь формальность. Один выстрел мне в голову — и императором автоматически станет маленький больной цесаревич.

«Ну что же, Николай Александрович, — криво усмехнулся я, обращаясь к своему „альтер эго“, — мое присутствие тебя не спасло. Мы опять проиграли».

Или?..

Псалом 7

Каждый есть сам творец жизни своей, и да воздастся ему смерть, кою он заслужил деянием своим.

Или!

Решившись, я медленно поднял голову и осмотрелся кругом. В отличие от «прошлого» Николая, мы с моим носителем знали, чем закончится его последний февраль. Царю пообещают спасение, возможность выезда в Англию вместе с семьей. Он откажется — ведь русский царь должен оставаться в России — и останется, в отличие, кстати, от большинства высших дворян, будущих белоэмигрантов. Дума гарантирует ему безопасность на всей территории великой и необъятной. Однако уже через десять дней после данного обещания семью Императора арестуют. Мне, а значит и Николаю, было прекрасно известно, чем закончится этот арест, энциклопедиясообщала об этом сжато, но очень доступно, рисуя перед глазами жуткую картину цареубийства. И если не ради себя, то ради жизни жены, четырех дочерей и малолетнего Алексея мы с Николаем должны были попытаться!

Нельзя сказать, действовал ли в этот момент лично я или царь Николай Второй. Мы не отличались сейчас один от другого — только лишь информацией, маленьким клочком знаний о будущем, не о фантастической технике или вершинах науки, а о будущем собственных жены и детей. В отличие от меня, никогда не носившего оружие, Николай являлся профессиональным военным и обращение с шашкой, конем, винтовкой, наганом не было ему чуждым, это являлось частью всякого дворянина — обыденным делом, не требующим усилий со стороны мозга. Привычным, как работа печени или сердца. Требовалась только воля, маленькое решение. Остальное — прошло на рефлексах.

В соседнем вагоне через дверь от меня находился сановник свиты адмирал Нилов. Я открыл дверь и вошел.

Массивная, скалообразная фигура адмирала с косой саженью в плечах произвела на меня впечатление в дни совместного путешествия своими размерами и скрытой в размерах мощью, однако сейчас придворный выглядел жалко. Выражение побитой собаки на некогда уверенном и сильном лице вызывало почти отвращение. Бывший капитан черноморского миноносца, в двадцать один год потопивший в бесстрашной лобовой атаке турецкий монитор, бравый моряк, довоенный командир гвардейского экипажа и мой личный флаг-капитан, сейчас выглядел подавленным и несчастным.

Настроение царских вельмож, впрочем, в данный Момент меня совершенно не занимало.

— Константин Дмитриевич, — я обратился к нему с азартным задором в голосе, — мне нужен ваш револьвер.

— Ваше Величество?..

— Стоп. Вы не слышите меня, адмирал, — произнес я уже серьезней. — Сконцентрируйтесь и делайте то, что скажу. На вашем поясе — кобура, в ней находится револьвер, он мне нужен. Просто расстегните кобуру и протяните мне ваше оружие.

Огромный царедворец на мгновение замер, затем молча повиновался. Через секунду в правой руке моей оказался револьвер. Будучи знакомым из энциклопедии Каинас основными системами вооружения сражающихся в Великой Войне держав, я без труда узнал в нем револьвер системы наган. В начале века наиболее перспективным образцом личного короткоствольного оружия считались именно револьверы, сочетавшие достаточную простоту с надежностью и многозарядным барабаном. Врученный мне экземпляр относился к модели 1895 года (утвержденный для русской армии как раз царем Николаем), но не бельгийской, а тульской сборки, калибра 7,62 с самовзводом от нажатия на спусковой крючок. Рукоять знаменитого пистолета украшала накладная серебряная пластина, остальные детали — черное воронение. Упрощенная мушка и литая, цельная рукоять делали русскую модель более простой и технологичной при сборке, нежели известный бельгийской вариант, но отнюдь не внешность и не простота составляли сейчас для меня главную ценность полученной смертоносной вещи. Откинув дверцу револьверного барабана, я глянул вовнутрь. Семь зверей глядели на меня из отверстий, сверкая золотистыми капсулями. Барабан был полон — и это было единственное, в чем я нуждался сейчас.

Защелкнув наган, я небрежно бросил его в карман черкески, кивнул адмиралу Свиты и, пройдя через тамбур, вернулся в вагон-салон.

Все, казалось, оставались на своих местах. По-прежнему в креслах развалились Гучков и Шульгин. Рузский со своим адъютантом застыли на входе немыми статуями, как будто охраняя новую власть силой оружия. И все же кое-что изменилось. Воейков, мой преданный спутник, стоял, понурив голову, будто отрубленную и пришитую заново — волосы сползли ему на лицо, фуражку он бросил на стол, не в силах пережить момент отречения Государя с покрытой головой. Фредерикс держался чуть лучше, но стоял белый как мел. Руки его сжимались в кулаки, но не от решимости драться, а чтобы сдержать в пальцах дрожь.

И напротив, победно светились глаза новых властелинов России. Глупцы! Пройдет всего девять месяцев, и страна, существующая тысячу лет, падет, не в силах совладать с дикой силой, вызванной вами к жизни.

Безумцы не ведали, что творили. Но мы с Николаем знали наверняка.

— Я готов, господа!

— Прекрасно, Ваше Величество. Мы готовы предоставить вам текст.

Родзянко дал знак, и генерал Рузский, выполняя еще и роль секретарши и мальчика на побегушках, несмотря на свою функцию главной военной силы переворота, послушно протянул мне листок.

Я бегло обежал его взглядом. Так и есть, все же не врет виртуалка! Текст был прописан карандашом (почерк, очевидно, принадлежал Родзянко) на обычном почтовом бланке, куда вклеиваются отрезки телеграфной ленты, грубо и торопливо.

— Нормальной бумаги не хватило? — весело спросил я.

— Недостаток времени, Государь, — как ни в чем не бывало, оскалил зубы Родзянко. — Текст отречения составляли по дороге, в поезде. Бумаги и пера не нашли — откуда их взять в обычном железнодорожном составе? Да и торопились. У вас есть возражения против формы?

Я скупо пожал плечами. Возражений по формеу меня не было совершенно. Но мне не нравилось содержание.

Холодные строчки гласили:

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно ниспослать России новое испытание. Начавшиеся внутренние волнения грозят бедственно отразиться на ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской армии, благо народа, все будущее нашего дорогого Отечества требует доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. В эти решительные дни мы почли своим долгом, в полном согласии с Государственной думой, ОТРЕЧЬСЯ от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть.

Да поможет Бог России.

Таким был текст отречения. Ненавязчивым и простым. Полным духа патриотизма и благих намерений заговорщиков. Жаль не знают они, к чему это приведет!

Лицо мое, вероятно, на мгновение превратилось в деревянную маску. Невероятным усилием я заставил себя не показывать даже капли эмоций. Ни один мускул не дернулся, плотно сжатые губы не выдавили ни слова.

Сдерживая озноб в мгновенно озябших пальцах, я быстро подписал карандашом прозрачный бланк, небрежно бросил то и другое на стол. Как ни в чем не бывало, отвалился на спинку стула. «Отрекся — как батальон сдал», — писал по этому поводу сам Николай Второй. Возможно, так и совершаются самые страшные преступления против рода людского — элементарно и без эмоций.

Все, присутствующие в вагоне-салоне, облегченно зашевелились, впиваясь глазами в серый лист с отречением. На столе покоилась ничтожная бумажонка с карандашной подписью на телеграфном бланке, однако разрушительное могущество, заключенное в скромном типографском клочке, почувствовали все — до глубины потрохов.

— Без печати бумага недействительна, как и без официального бланка, — все еще цепляясь за что-то, пробормотал Воейков.

— Нас вполне устроит такая форма, — резко кашлянув, возразил Родзянко. — Ведь устроит, господа? Устроит. Нечего продлевать этот спектакль. Отречение подписано в присутствии делегатов Думы и генерала армии Рузского. Полагаю, этого вполне достаточно.

— А карандашная подпись? — усмехнулся я.

— Право, это глупый фарс, — пожал плечами Родзянко. — Мы полагали, что вы подпишете отречение пером — разумеется, но детские игры в формальности тут ни к чему. Вы же понимаете, в сложившихся обстоятельствах дело не в форме отречения, а в самом его факте.

— Пожалуй.

— Вот и прекрасно. — Родзянко, похоже, был вполне доволен итогом. — Форма отречения на самом деле не имеет значения, поскольку абдикация [8]Императора вообще не предусмотрена русским законодательством. Император либо правит, либо мертв. Считайте, наше предложение о письменном отречении данью прогрессу и человечности. Некоторые представители генерального Штаба, в том числе присутствующие здесь, высказывались за более радикальное решение вопроса о передаче престола вашему сыну Алексею. Вы понимаете, о чем я?