Илья Тё – Абсолютная альтернатива (страница 13)
О введении карточной системы и милитаризации крупных заводов речь шла уже давно. На неоднократные замечания Николая министры постоянно докладывали, что «дело движется». Обвинять их в сознательном уклонении от введения карточек и отказе от национализации заводов, действительно, было невозможно. Россия в 1917 году оставалась единственной воюющей державой Европы, где хлеб свободно покупали в магазинах, а не получали по карточкам согласно установленной норме. При любом раскладе это следовало считать плюсом, а не минусом правительственной политики. Я был шокирован, когда узнал, но дело обстояло именно так! В Германии и во Франции уже давно жили впроголодь, и только в богатейшей России народ покупал продукты без каких-либо ограничений. События последних трех дней как будто являлись карой за относительно хорошее по сравнению с прочими странами состояние экономики. Эта истина казалась вывернутой наизнанку, казалась полной, неописуемой глупостью, она противоречила логике — но оставалась фактом. Самое лучшее обеспечение продуктами во время войны привело к событиям, грозящим уничтожить страну.
Наконец мы с Фредериксом поднялись в комнату, и измотанный навалившейся работой связист протянул мне телефонную трубку.
Разговор с министром полиции звучал странно и угрожающе. Он произвел на меня впечатление гораздо худшее, чем недавняя «скромная» перепалка с начальником Штаба и сопливые рыдания начальника гарнизона. Обычно сдержанный розовощекий толстяк Протопопов чудовищно преобразился. Знакомый голос его казался неузнаваем. Куда делся этот привычный заискивающий тон сановника и лизоблюда?
Вальяжные, успокоительные нотки его доклада как будто гладили меня по голове — словно дурного полуслепого щенка. Я оборвал министра самым решительным образом:
— Несете чушь, Александр Дмитриевич. И Хабалов, и министр Беляев уверены в том, что беспорядки спланированы заранее и подготовлены Государственной думой, — заявил я прямо, стремясь услышать его реакцию. — Зная факты, сомневаться в этом может только полный кретин. Нити заговора, как я понимаю, тянутся к политическим союзам, сумевшим перетянуть на свою сторону купечество и фабрикантов.
— Это так, Ваше Величество, — произнес он совершенно обычно.
От такого заявления меня чуть не перекосило.
— Что именно вам известно? — почти прорычал я в трубку.
— Ничего особенного, — ответил министр ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нотка, — о возможном заговоре мне докладывали очень давно. Дважды я докладывал о нем Вашему Величеству лично. Примерно месяц назад, 27 января сего года, я имел свидание с начальником отделения полиции по охране общественного порядка, руководителем службы тайных агентов генерал-майором Глобачевым, который докладывал мне о том, что Гучков и прочие лидеры Думы готовят государственный переворот. Авангардом движения Думы является рабочая группа военно-промышленного комитета Думы, ответственная за снабжение армии и тыла продуктами питания, а также за связь с крупнейшими фабрикантами. Заговор готовился почти открыто и носил, как мне казалось, чуть ли не театральный характер. Аристократы, думцы и богатейшие заводчики просто щеголяли друг перед другом свободой нравов и воззрений, собираясь в салонах, роскошных квартирах, балах и дорогих ресторанах — все это выглядело несерьезно. Глобачев тем не менее настаивал на немедленном аресте всех членов рабочей группы думского комитета, ибо, несмотря на несерьезность заговора, в нем участвовали очень известные люди, с огромными капиталами и влиянием. Мы, однако, не стали ничего делать, поскольку арест лидеров сделал бы невозможными добрые отношения с Думой и…
— Да в своем ли вы уме, Протопопов? — взорвался я. — И вы смеете спокойно об этом докладывать? Да я немедленно отдам приказ Хабалову арестовать вас и повесить в ближайшей подворотне!
На том конце провода выдержали укоризненную паузу и пояснили:
— Запрет на аресты исходил от вас, Государь… — Казалось, мой министр был искренне сконфужен. — Глобачев обладал информацией о заговоре благодаря показаниям одного из армейских офицеров с Кавказского фронта. Перед тем как серьезно планировать переворот, отдельные члены думского комитета, уполномоченные остальными, посетили Тифлис, где встречались с любимцем армии, вашим родным дядей, генералом от кавалерии, Николай Николаевичем Романовым. То был не заговор Думы, Ваше Величество; в деле запутаны по меньшей мере шестнадцать Великих князей. Прибыв в Тифлис, посланцы вели почти открытые переговоры о замене Вашего Величества на престоле на Николай Николаевича. Переговоры велись от лица Гучкова и князя Львова — лидеров думских союзов. Николай Николаевич, как известно, отказался от трона — остался верным присяге. Однако если бы мы начали раскручивать нить, то уже одно участие в таких переговорах оказалось бы чревато для вашей Семьи потерей престижа. Николай Николаевича пришлось бы…
— Отставить, — подавленно прошептал я. — Значит, я сам запретил аресты… Вы правы, закончим на этом.
Министр, явно обрадованный завершением разговора с венценосным начальством, попрощался со мной и немедленно отключился. Беседа, которую я ожидал почти четыре часа, окончилась совершенно безрезультатно.
У меня просто не осталось физических сил на продолжение драки. Голова раскалывалась, ни слушать доклады, ни разговаривать по телефону, ни перечитывать телеграммы я был уже не в состоянии.
И все же кое-что мне следовало сегодня сделать во что бы то ни стало.
Подозвав Воейкова, я продиктовал самодержавную волю сегодня в последний раз. После обработки офицером канцелярии штаба она звучала дословно так:
Содержание телеграммы стало известно в Таврическом уже через десять минут.
Представительного органа в России более не существовало.
Любое обращение любого депутата к народу отныне являлось не легитимным.
Любое обращение любого депутата к толпе отныне можно было квалифицировать как измену.
Не знал я лишь одного — получив царскую телеграмму, Совет Думы, как и происходило при реальном Николае в реальном историческом Феврале, постановил не расходиться и оставаться на своих местах.
Именно с этой секунды хаотическое восстание масс превратилось в настоящую революцию!
Псалом 4
С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может. Вы знаете, я не злоблив, но пишу убежденный в правоте своего мнения. Это больно и тяжко, но верю, что к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит море крови!
Утро началось тяжко. Продиктовав вчера телеграмму о роспуске Думы, совершенно измотанный, я кое-как добрался до «резиденции» в сопровождении Воейкова и бухнулся мешком на кровать. Спал мертво, а пробудился как от удара и резко вскочил, комкая простыню. Тело ощущалось, будто налитое свинцом. Голова болела ужасно, набухшие веки опускались на красные, несмотря на длительный отдых, глаза. Все общее самочувствие казалось отвратительным, а сквозь окно, из вчера еще залитой солнцем дали, таращились на меня серые, пухлые облака.
Перед сном Воейков заставил меня облачиться в ночную рубашку, и сейчас я чувствовал себя в ней как сбежавший из клиники пациент. Через силу я вытащил себя из постели, скинул нелепую ночную одежду, быстро умылся, натянул армейскую гимнастерку, опоясался, надел сапоги.
Затем почему-то снова подошел к зеркалу. Странно, но находясь в новом теле почти три дня, я не имел возможности внимательно его изучить. В Зимнем было полно зеркал, но останавливаться, чтобы неспешно рассмотреть себя, не хватало времени. В туалетной салона-вагона я также видел свое отражение, но ночевал с Фредериксом и изучать в этих условиях лицо и новое тело являлось не то чтобы дискомфортным, но просто излишним — у царского окружения и так имелась масса поводов для удивления странным поведением Императора, его изменившимися характером, темпераментом, даже манерой речи. Удобный случай для изучения представился только сейчас.
Медленно я провел рукой по небритой щеке.
Для сорока восьми лет и примитивного века, в котором еще не могли лечить сифилис и тиф, очень удивляла ухоженность Императора, которая, если говорить откровенно, показалась мне чрезмерной для мужчины. С другой стороны, размышлял я, царственная особа есть царственная особа, и ежедневные травяные примочки, паровые ванны, втирания, шампуни, бальзамы и прочие косметические средства, а также процедуры, которые, как подсказывала память, Николай был вынужден претерпевать, могли оказать положительное воздействие даже при общем низком уровне медицины. Все эти процедуры вовсе не являлись, как станут говорить в будущем, признаком метросексуальности и определялись не желанием Николая хорошо выглядеть, а традицией этикета, к которой будущего государя приучали с детства. Коже далеко не юного самодержца позавидовали бы, ей-богу, многие модели из моего предапокалипсического времени и уж, тем более, всякая местная красавица.