Илья Туричин – Сегодня солнце не зайдет (страница 5)

Звонко задробили матросские ботинки по деревянному трапу. Вахтенный у трапа вытянулся и поднял руку к бескозырке, приветствуя новых товарищей.

У комдива было совещание, и Лохов зашел в финчасть отчитаться.

— С приездом, товарищ капитан второго ранга. — Начфин, старший лейтенант с круглой и лысой, как футбольный мяч, головой, поднялся из-за стола. — Как Москва?

— На старом месте, — ответил Лохов, беря бланк отчета. Разговаривать ему не хотелось. В нагрудном кармане лежал рапорт об увольнении.

Лохов, избегая взгляда начфина, сел на скрипучий стул и, положив на краешек стола бланк, стал заполнять его. А в ушах все еще звучали обидные слова замполита: «Горе свое лелеешь?..»

Лохов подписался и протянул бланк начфину.

Начфин поводил кончиком красного карандаша над строчками. Приподнял удивленно брови:

— Нулик лишний, товарищ капитан второго ранга.

Лохов нахмурился:

— Прошу извинить.

— Бывает, — вздохнул начфин и подумал не без зависти: «Погулял, наверно, в Москве в свое удовольствие».

Совещание у комдива еще не кончилось. Лохов хотел было направиться домой и прийти в штаб попозже, но остановился в коридоре у окна. В бухте, замкнутой скалами, прижавшись друг к другу бортами, стояли корабли. На палубах неторопливо двигались светлые фигурки матросов. Чайки пикировали на неспокойную воду, будто штурмовики, сбивали крыльями легкие гребешки волн, хватали добычу и снова взмывали вверх. И сизо-синяя бухта сверкала на солнце, слепила.

…Комдив не сможет отказать. Пошлет рапорт дальше. Через месяц-другой придет ответ. Он, Лохов, соберет пожитки… Покинет эти скалы, бухту, корабли, холмик на кладбище… А может быть, все это отправится вместе с ним, и куда бы он ни приехал, на какой бы край земли ни забрался, за окошком незримо будет плескаться, сверкая, эта синяя вода, будут стоять в обнимку корабли и неотвязно будет звучать в ушах крик чаек…

В самом деле. Придет ответ на рапорт. Куда ехать?

Чайки жадно хватали добычу, отнимали ее друг у друга, жирные, здоровенные чайки… Казалось, он слышит их резкие крики сквозь наглухо закрытое окно.

Все равно куда, все равно… Только бы подальше от этих чаек, от этой воды… Чайка выхватила из воды серебряную рыбку, и тотчас другие начали бить ее крыльями, отнимать добычу.

…Лохов вспомнил вечер, когда видел жену последний раз. С тех пор как погибла Наташа, они, в сущности, не разговаривали. Ни о чем. Ни о прошлом, ни о будущем.

Он все же перебрался с корабля домой, но жили они под одной крышей почти молча, как чужие.

— Обедать будешь?..

— Пришей, пожалуйста, пуговицу…

У Веры всегда были припухшие от слез глаза, но он не видел, как она плакала. Она не плакала при нем. Тихо двигалась по квартире или сидела в углу дивана, поджав под себя ноги, и что-то вязала. Пальцы привычно орудовали тонкими молниями-спицами, а она все думала и думала о чем-то. А может быть, ни о чем не думала? Лицо ее каменело, взгляд становился неподвижно-отчужденным, как у слепых.

Иногда тишина начинала угнетать Лохова. тиканье будильника заполняло всю квартиру. Лохов морщился, но молчания не нарушал, с Верой не заговаривал. Надевал шинель, ронял угрюмо: «Приду поздно» и шел на корабль.

…В тот вечер «Самоцвет» уходил в море. Уложив чемодан, Лохов уже взялся за шинель.

— Подожди, Алеша, — неожиданно сказала Вера.

Она стояла у стола, зябко кутаясь в платок. В зеленоватом свете люстры лицо ее выглядело особенно бледным, измученным.

Он надел шинель и остался стоять в дверях.

— Как же дальше, Алеша? — тихо спросила она не то с отчаянием, не то с надеждой.

Лохов молчал. Наверно, надо было ответить. Он и сам задумывался над этим «дальше». И все-таки вопрос застал его врасплох. И он не ответил.

— Я больше не могу так, Алеша… Все время одна… Всегда одна…

— У меня служба…

— Оно шумит днем и ночью… Я слышу только этот шум… Без конца… С ума можно сойти…

— Здесь все его слышат. Пора бы привыкнуть.

Вера глядела на него не мигая. Он стал зачем-то встряхивать в руках ушанку, снял с рукава волос.

— Мы живем как-то не так… Что-то у нас не так… — сказала Вера.

Он и сам понимал это, но только пожал плечами:

— Мне сейчас некогда. Вернусь из похода — поговорим. До свидания.

И ушел. Потом он ругал себя за то, что ушел, не успокоив ее и не успокоившись сам.

Две недели рыскал «Самоцвет» в штормовом море. Две недели Лохов мысленно разговаривал с женой. И впервые после гибели дочки его по-настоящему потянуло к Вере, к домашнему теплу, к домашней тишине. Он найдет нужные слова, и все станет на свои места, все будет как прежде.

Когда возвратились в базу, шел снег. Вода у пирса была черной, а пирс — белым даже в ночи. Ошвартовались.

Лохову казалось, что электрики необычно долго подключают кабель и телефон и что прибывшие на корабль комдив и начальник политотдела слишком долго и подробно расспрашивают о походе. Он отвечал коротко, скупо, точно, а думал в это время о Вере. Сошел на берег вместе с начальством и заторопился.

Шел, прислушиваясь к собственным шагам, и хруст снега после рева штормового ветра казался особенно приятным.

Лохов поднялся по лестнице, открыл ключом дверь. В квартире было темно и тихо. Значит, Вера спит.

Стараясь не разбудить ее, Лохов снял шинель и на цыпочках прошел на кухню.

Поблескивали на полке кастрюли. Тут же — опрокинутый чайник. Значит, Вера не ждала. Иначе чайник клокотал бы на электрической плитке.

Лохов прошел в столовую, зажег свет, прислушался. В квартире стояла непривычная тишина. Медленно переводил он взгляд с предмета на предмет и вдруг понял: молчит будильник. Поэтому в квартире такая странная тишина. Лохов осторожно обошел стол и заглянул в спальню. Кровать была аккуратно застлана пестрым покрывалом. «Может быть, ушла в гости?» — подумал Лохов и посмотрел на часы. Было три часа ночи. Он зажег свет и увидел на пестром покрывале белое пятно — лист бумаги.

Он не притронулся к нему. Он даже не подошел к кровати, а зачем-то вернулся в столовую, постоял там, потом отправился на кухню, заглянул в ванную.

Всюду был порядок. Все вещи стояли и лежали на своих местах, но были чужими. Будто он пришел не домой, а в музей, где со скрупулезной точностью восстановили все, что было в его квартире.

Лохов понял, что Вера не в гостях, что она ушла. Совсем ушла.

Он постоял возле молчавшего будильника, взял его в руки, встряхнул. Будильник протикал несколько раз и умолк.

Лохов осторожно поставил его на место, прошел в спальню и, не притрагиваясь к листку, прочел несколько слов, торопливо написанных карандашом:

«Больше нет сил, Алеша. Уезжаю к маме. Нам надо попробовать пожить врозь и… (зачеркнуто). Если ты… (зачеркнуто). Если я тебе нужна — напиши. Вера».

Лохов сел на кровать. «Ушла. Уехала… Пожить врозь… Напиши…»

Он сдавил виски ладонями и долго сидел так, не шевелясь. Неумолчно гудело море.

…Из кабинета комдива вышли несколько офицеров. Лохову не хотелось задерживаться. Он стремительно пошел им навстречу, как очень спешащий человек, молча козырнул и открыл дверь в кабинет комдива:

— Прошу разрешения.

— Входите, Алексей Михайлович, здравствуйте. — Комдив поднялся из-за стола, протянул руку. — Как съездили?

— Нормально.

В кабинете висели клубы табачного дыма. Комдив подошел к окну, толкнул створки. В комнату ворвались запахи моря, водорослей, крик чаек.

— Ужасно у нас курят в дивизионе. Хотя медики и утверждают, что одна капля никотина убивает лошадь, по нашим офицерам этого не скажешь.

— Просто они выносливее лошадей, — сказал без улыбки Лохов.

Комдив засмеялся.

— Садитесь, Алексей Михайлович, рассказывайте, как прошло совещание, какие новости в управлении.

Лохов сел в кресло, обитое холодным дерматином. Он не любил мебели, обитой дерматином, диван и кресло в своей каюте приказал зачехлить.

Лохов стал рассказывать о совещании в Москве. Командир дивизиона слушал внимательно, чуть склонив голову набок и положив руки на письменный стол. У Георгия Станиславовича Осипенко было красивое лицо — правильные черты и прямой нос, высокий открытый лоб и темно-синие глаза. На висках пробивалась едва приметная седина. Руки у него тоже были красивые, с тонкими, нервными пальцами музыканта. До Снежного Осипенко служил на Дальнем Востоке, командовал кораблем. Был в одном звании с Лоховым.

Выслушав Лохова, он задал ему несколько вопросов. Лохов отвечал коротко, четко, потом попросил разрешения закурить.