Илья Туричин – Сегодня солнце не зайдет (страница 17)

— Владимир.

— Передайте привет товарищам, Володя. Скажите, что я всех вспоминаю.

— Передам. Поправляйтесь, товарищ капитан второго ранга.

Лохов протянул руку:

— До свидания, Володя. Спасибо, что зашли.

Через несколько дней к Лохову разрешили пускать посетителей. Первой пришла незнакомая девушка, худенькая, курносая, в казенных шлепанцах не по ноге и в огромном, не по росту, халате.

— Вам кого? — спросил удивленный Лохов.

— Мне товарища Лохова.

— Я Лохов.

— Здравствуйте, — обрадовалась девушка. — Меня зовут Лена Данилова.

Лохов улыбнулся:

— А вы не перепутали чего-нибудь, Лена Данилова? Может, в госпитале есть другой товарищ Лохов? Более знакомый?

— Нет-нет, не перепутала. Я с сейнера. Уж и не знаем, как вас благодарить. Мы сперва жребий тянули, кому идти, потому что все хотят, а потом решили меня пропустить, считают, что вам приятней девушку видеть.

Лохов засмеялся. В палату вошла Вера.

— Вот, Вера, познакомься, это Лена Данилова, она из команды того сейнера. Команда решила, что мне будет приятнее девушку видеть.

— А что, неприятно? — спросила Лена.

— Нет, приятно, очень приятно, — серьезно ответил Лохов. — Расскажите, как вы там? Все здоровы?

— Более или менее. Промерзли изрядно. Страху натерпелись. Вы ж нас из такого вытащили! Товарищи поклониться велели. Спасибо вам! — И она поклонилась ему низко-низко.

— Ну что вы, Лена, — смутился Лохов.

Когда ушла эта незнакомая девушка, взволнованный Лохов задумался. В памяти снова возникли бушующие у скал волны и лица матросов в шлюпке, сосредоточенные, напряженные. Нет, не зря он командовал кораблем, учил людей.

И теплое чувство, в котором перемешались и любовь, и гордость за товарищей, и признательность, захлестнуло Лохова. И он на мгновение забыл, что прикован к койке, забыл о подстерегающей боли и улыбнулся.

А после ужина пришел Семенов. Лохов долго жал ему руку. Потом посадил возле себя:

— Ну вот, Сергей Николаевич… Прежде чем ты мне расскажешь про корабль и про все… Я, брат, ждал этого разговора… Погоди, не перебивай. Я тут на досуге переоцениваю ценности. Времени у меня, как говорится, вагон и маленькая тележка. Думал я тут об одном человеке, который считал себя… Нет, не так… Думал я о себе в третьем лице, что ли… Вот живет некий Лохов, капитан второго ранга, командир корабля. Как он живет? Я к себе — без пощады. Понимаешь, я…

Семенов похлопал его по руке.

— Ладно, Алексей Михайлович. Тебе много разговаривать нельзя. Наговоримся еще.

— Спасибо за Веру, — сказал Лохов. — Большое тебе спасибо. Никогда не забуду.

Они помолчали. Но молчание это не было молчанием отчужденности. Оно было наполнено человеческим теплом, близостью.

— Ну, а кости-то твои как? — спросил Семенов.

— Срастутся. Скажи мне честно, Сергей Николаевич, рапорту моему дали ход?..

— Нет еще.

— Возьми-ка лист бумаги здесь, в тумбочке. Я тебе продиктую. Пиши: «Командиру дивизиона капитану второго ранга Осипенко Г. С. Прошу, если еще не поздно, моему рапорту об увольнении ходу не давать. Готов понести любую кару, чтобы только остаться в родном дивизионе». Дай-ка, я подпишу. — Лохов неловко подписался левой, здоровой, рукой. — Ну вот, это самое главное.

— Добро, — сказал Семенов. — Передам. Только учти, что от командования «Самоцветом» тебя отстранили.

— Понимаю. А кто назначен?

— Пока временно назначили меня.

— Разумно. А Лохова будут судить?

— А это как решит Военный совет округа.

— Ясно, — Лохов тяжело вздохнул.

Лохов шел по Снежному, щуря глаза от яркого солнца. Он пролежал в госпитале четыре месяца. Кончилась полярная ночь. Весна растопила снег на сопках, и они опять зазеленели.

Сегодня Лохов вышел на улицу впервые. Еще ныла нога, а рука покоилась на черной перевязи. Дул легкий ветерок, полоскал флаги на кораблях, стоявших у пирса.

Лохов постоял немного на берегу и, тяжел-о опираясь на палку, зашагал к штабу.

Командир дивизиона встретил его приветливо. Встал из-за стола, подвел Лохова к дивану, сам уселся рядом. К холодному дерматину, которым был обит диван, Лохов не ощутил теперь неприязни.

Комдив долго и подробно расспрашивал о здоровье, а потом сказал без обиняков:

— Рапорт ваш, Алексей Михайлович, я порвал и бросил в корзину. Но от командования вынужден был временно отстранить. Дважды нарушили устав. Грубо нарушили. Хоть и говорят, победителей не судят.

— Понимаю, Георгий Станиславович.

— Другого, скажу откровенно, и при других обстоятельствах отдал бы под трибунал. А тут… Нельзя закон толковать буквально. Кроме букв, в нем есть и душа. На «Самоцвете» за вас — горой. Любой матрос готов в огонь и в воду. Отличные люди на «Самоцвете». Почел бы за счастье перейти командиром на «Самоцвет». Надоел берег. Только, боюсь, не примут. — Он засмеялся, встал, подошел к окну.

— Когда меня вызовут на Военный совет?

— Полагаю, когда почувствуете себя лучше.

— Я отлично себя чувствую.

— И слава богу, которого нет.

— Прошу дать мне какое-нибудь дело.

— Нет, нет, отдыхайте, — ответил комдив и мягко добавил: — Вам еще немало предстоит перенести.

Лохов кивнул, соглашаясь, и тут же упрямо сдвинул брови:

— Это не имеет значения, товарищ комдив. К переживаниям не способны только мертвые. А я… Понять это, конечно, трудно, и звучит, вероятно, глупо — человеку сорок, а ощущение у него такое, будто он заново родился. Глупо, да? — Лохов неожиданно улыбнулся. — Поймите, Георгий Станиславович, для меня лучшего лекарства, чем корабль, нет. Вы же моряк, Георгий Станиславович! А руки-ноги — это пустяк. Руки-ноги море вылечит! Верите, матросом готов идти.

Осипенко посмотрел на Лохова внимательно и тоже улыбнулся:

— Хорош матрос, рука на перевязи. Ладно, Алексей Михайлович, посоветуемся с командованием. Один решать не берусь. Возможно, пойдете на «Самоцвет» обеспечивающим. Пока. До решения Военного совета.

— Понимаю. Что говорить, Георгий Станиславович, конечно, у меня есть гордость. Но поэтому и прошусь в море. Все равно кем, но на корабль, в море!

— Хорошо, — сказал Осипенко.

Лохов встал:

— Разрешите идти? — Он улыбнулся. Все сегодня радовало его. И солнце в небе, и корабли у пирса, и комдив, говоривший с ним по-доброму.

Он медленно возвращался из штаба и пел что-то про себя. А потом вдруг заспешил. Потому что дома ждала Вера.

Через несколько дней поздно вечером «Самоцвет» уходил в море. Лохов пришел, опираясь на руку Веры. Он спустился на пирс, осмотрел корабль снаружи. Свежевыкрашенный борт сиял, палуба была чиста.

У вахтенного матроса раскосые глаза добродушно сузились, когда он увидел Лохова. И не успел Лохов ступить на палубу, как раздались три резких продолжительных звонка. Три звонка дают только командиру корабля. Лохов не был командиром. Он глянул на вахтенного и погрозил пальцем.

— Виноват, товарищ капитан второго ранга, привычка, — лукаво сказал Джигит.

Навстречу по палубе шел капитан-лейтенант Семенов.

— Здравствуй, командир, — сказал Лохов.