Илья Туричин – Сегодня солнце не зайдет (страница 10)

А потом, дурачась, стали нарочно спотыкаться. И все время сияющая дорога начиналась у их ног.

Весь мир, вся земля начинались здесь.

Так бродили они всю ночь. Когда посветлело небо и растаяли звезды, Света и Владимир поднялись на береговую кручу и долго смотрели, как розовеют виноградники и сгущаются тени от бетонных столбиков, к которым привязаны лозы. Из-за холма появился алый краешек солнца, оно росло, наливалось, потом в какое-то мгновение оторвалось от земли, вспыхнуло ослепительно, и все вокруг засверкало — и степь, и холмы, и море.

Света и Владимир стояли, зачарованные красотой народившегося утра.

Потом Света вздохнула прерывисто, будто после слез:

— Пора, Володенька.

На вокзале, стоя у вагона, он ничего не видел — ни людей на перроне, ни проводницы в белом кителе, ни вагона, — ничего, кроме широко раскрытых Светкиных глаз, в которых на мгновение промелькнула грусть.

— Ну вот, — сказала Света. — Когда узнаешь, куда тебя назначат, сразу напиши. Слышишь? Я все равно приеду, хоть на край света. — Она обняла его.

Лязгнули вагоны.

Владимир поднял ее и поставил на подножку двинувшегося вагона. И долго шел рядом, все ускоряя и ускоряя шаги.

…Владимир прижал холодные ладони к пылающим щекам, поднял голову. Была ночь, а солнце светило как днем, повиснув над горизонтом. Даже не верилось, что это то самое солнце, которое видело их тогда, на черноморском берегу.

Лохову было грустно.

Корабль шел мимо знакомых берегов. До того знакомых, что можно закрыть глаза и отчетливо представить себе каждый поворот, каждую сопку, каждую вышку на берегу. Вот скалы Черный Камень — они торчат из воды огромными, островерхими глыбами. Два года назад сигнальщики обнаружили здесь мину. Прямо по курсу… Комендоры показали неплохую выучку. После второй очереди поднялся водяной столб, и тонкая радуга протянулась над морем и растаяла.

Лохов, стоя на мостике, вспоминал одно за другим события последних тринадцати лет. Вспоминал с тихим чувством, будто, подав рапорт, отдалился от них. И все же знакомые берега тревожили. Не оттого ли грусть, что берега эти уже не принадлежат ему и взирают на него как на чужого, равнодушно прощаются с ним? Может, и он видит их в последний раз?

Он спустился с мостика. С помощью приборов определился, вошел в штурманскую рубку, записал координаты в навигационный журнал. Потом склонился над картой. Испещренная цифрами глубин карта была живой, и каждая точка на ней была не просто точкой, а знакомым районом земли или моря, так или иначе связанным с его, Лохова, жизнью. Незаметно для себя он погладил глянцевитую поверхность карты. Чертовски грустно! Может быть, это его последний поход и больше никогда не придется брать в руки ни этот транспортир, ни этот циркуль…

Лохов вдруг рассердился. Что происходит, в конце концов? Решение принято. Решение правильное. Он уходит. Уходит навстречу неведомому. Вряд ли счастье снова улыбнется смехом ребенка, лаской жены. Прошлое невозвратимо. Но зато там, в будущем, никто и ничто не станет напоминать ему, что он был счастлив.

— Справа тридцать пять судно!

Лохов вышел на палубу, поднялся на мостик, взял бинокль. СРТ шел вдоль берега. Его болтало даже на небольшой волне.

«Вот так и меня, одинокого, болтает», — с горечью подумал Лохов.

Экран радиолокатора светится мягким зеленоватым светом. Его перерезают пять неярких колец. Кольцо — четыре мили. Бежит по кругу неутомимый тонкий луч. Нет-нет да и выхватит светящуюся точку — судно, скалу… Тут уж не зевай радиометрист Владимир Федоров! Замечательная штука — техника! Там, наверху, сигнальщики видят судно в бинокуляр. А погасни вдруг солнце? Черта лысою они увидят. А он, Владимир Федоров, увидит. Потому что пальцам его подвластны эти рычажки и переключатели сложного, тонкого прибора и на мачте медленно вращается изогнутая широкая антенна. И радиоволны подчиняются ему. Это он посылает их к цели и принимает ее отражение. И он может «видеть» в ночи, во мгле. И ни один нарушитель не проскочит. Видела бы Светланка, как он управляется в тесной рубке!

Скользит по кругу неяркий зеленый луч. До рези в глазах всматривается в экран Владимир. Он еще не научился глядеть на экран спокойно. Ему кажется, что если он не будет напряженно всматриваться, непременно что-то пропустит.

Рядом сидит главстаршина Куличек. Это первая вахта молодого матроса, и его еще нельзя оставлять с прибором один на один. Ведь корабль в походе. Мало ли что может случиться. Краем глаза он наблюдает за работой Владимира, готовый в любую минуту поправить, предостеречь.

А Владимир ждет, ждет с нетерпением яркой точки на экране. Так хочется обнаружить цель, доложить на главный командный. А вдруг и в самом деле нарушитель? И командир скажет перед строем: «Матрос Владимир Федоров, своевременно обнаружив цель, вы помогли схватить матерого шпиона. Объявляю вам благодарность!» И он ответит гордо: «Служу Советскому Союзу!»

На экране между первым и вторым внутренними кольцами возникла слабая светящаяся точка, и померкла, и вновь возникла. Размечтавшийся Владимир не заметил ее.

Куличек прищурился:

— Федоров, почему не докладываете?

— Что?..

— Почему не докладываете на главный командный? Владимир испуганно посмотрел на Куличка, потом на экран. И только сейчас заметил бледную точку. Он покраснел, заволновался, закрутил ручку фокусной настройки.

Куличек терпеливо Ждал. Наконец Владимир сказал громко:

— Цель справа шесть, дистанция двадцать миль.

Куличек нахмурился:

— А поточнее, Федоров.

Владимир совсем растерялся. Щелкнул дистанционным переключателем. Цель исчезла.

— Спокойнее, — сказал Куличек.

— Есть спо-спокойнее. — Владимир сглотнул, снова повернул переключатель. Точка вспыхнула. «Да что же это я?» — с ужасом подумал он и вновь доложил:

— Цель справа шесть, дистанция пять миль.

— Так сколько все-таки? — недовольно спросил динамик голосом Лохова.

— Пять миль, товарищ командир.

— Ясно.

— Вот так, Федоров. Тут ошибаться нельзя, — сказал Куличек.

— Я понимаю.

…Владимир передал вахту, но не пошел в кубрик. Стыдно. На юте никого не было. Крепчал ветер, набежали тучи, стал накрапывать дождь.

Подошел Куличек:

— Промокнешь.

— Ничего.

— Ты очень-то не огорчайся. Учесть учти, а огорчаться не огорчайся. В общем-то, ты молодец, с аппаратурой управляешься прилично, грамотный. А опыт — дело наживное.

— Спасибо, товарищ главстаршина.

— А зовут меня Иваном. Неофициально. Пойдем-ка, Федоров, в кубрик. Бывает, даже морские волки простужаются. Вроде нашего боцмана.

Владимир покорно пошел за Куличком.

— А если матросы смеяться будут — отбрехивайся как можешь. Они ведь без зла. Так. Зубы поскалить. Веселый народ!

Утихло возбуждение первых дней похода, и Владимир почувствовал усталость. Ощущение новизны прошло. Кубрик стал казаться тесным. Появилась странная сонливость, голову так и тянуло к подушке, но стоило прилечь — и сон не приходил. Владимир подолгу ворочался, пытался даже считать до тысячи, чтобы усыпить себя.

То ли напряжение, с которым он всматривался в экран локатора, сказалось, то ли непривычка спать урывками.

В учебном отряде день был заполнен до предела. Но ночь была ночью. Ночью можно было выспаться. На корабле спать приходилось дважды в сутки, по четыре часа. Четыре часа — вахта, четыре — сон, четыре — подвахта. А еще занятия, работа с аппаратурой, да и письмо написать надо, книжку почитать, в шахматы сразиться.

Владимир удивлялся, как другие все успевают делать. Но самое трудное — это короткий сон. Не успеешь, кажется, глаз закрыть — пора подыматься. Голова становится тяжелой. Работаешь с локатором — перед глазами неутомимый зеленый луч, он скользит, скользит по кругу, и ресницы начинают слипаться. Это ж просто ужас — в самом деле заснуть у локатора! Ведь здесь — граница. Ведь ты не просто радиометрист, ты — глаза Родины. Уж лучше утопиться, чем заснуть у прибора!

Как-то во время вахты заглянул в рубку Куличек. Увидев застывший взгляд Владимира, спросил без обиняков:

— Спать охота?

— Охота, — признался Владимир.

— Ничего, Федоров. Пройдет. Главное, не поддаваться. Я первые дни, когда на корабль пришел, думал — вовсе не сдюжу. А надо. Надо, понимаешь? Служба, конечно, не мед. Но зато дело какое делаем! Не всякому выпадает. Не всякому… Я вот и на сверхсрочную остался. Некоторые думают, за длинным рублем погнался. Живет, мол, Иван Куличек на всем готовеньком, а рублики эти самце длинные идут и идут на книжку. А на что мне? Корову покупать?.. Да и рубль то не длинный. На рыболове куда длиннее, только знай вкалывай! Просто я нашу пограничную службу нутром понял. Ты шпиона задержать хочешь, нарушителя. А я понял, что главное не в том. Сунутся — задержим. Главное в том, чтобы они и сунуться не захотели. Чтобы знали: здесь для них путей нет. Вот для чего мы в шторма и в пургу ходим — в любую погоду. Понимаешь? А насчет спячки твоей — пройдет. Думаешь, другим легко? Бодрятся. И ты виду не подавай!

— А я и не подаю. — Владимир потянулся так, что хрустнули суставы. — А Сенька Коган двужильный какой-то. «Мне, — говорит, — все равно где и когда спать. Только бы не вниз головой».

Куличек засмеялся:

— Рисуется. У меня дружок был. Тоже веселый.

— А где он сейчас?

— Разбился два года назад.

— Летчик, что ли?