Илья Стогов – Проект "Лузер" (страница 46)
— Вот зачем вы врете, а? Вы же знаете, что технику свою пригнали, а копать ничего так и не начали. Потому что пока бумаги у меня, сделать вы ничего не можете.
Еще немного, и эти двое пустились бы в рукопашную. Генерал поморщился и предпринял попытку вернуть разговор в конструктивное русло:
— Погодите! Да погодите вы! Давайте попробуем не так. Где, вы говорите, ведется ваше строительство? Прямо напротив собора? Хорошо. Давайте сходим туда и все лично осмотрим.
Милицейские чины просияли: вот ведь какое мудрое решение! Умеет их генерал разрубать гордиевы узлы! Все стали выдвигаться на улицу. В дверях собора образовалась даже небольшая пробка. Стоя в ней, Стогов успел выслушать жалобы капитана на то, что башка у него раскалывается буквально пополам.
— Придержи половинки руками. А то все увидят, что внутри у нее ничего и нет.
— Где ты вчера был? Когда я пью без тебя, то каждый раз утром у меня болит голова. Не знаешь, почему так?
— Не знаю.
— И где вчера был, опять не расскажешь?
— Не расскажу.
— Зря. Рассказал бы, стало бы тебе легче. На этом, между прочим, основан весь психоанализ.
— Психоанализ основан на фаллических символах. Знаешь, что это такое?
— Что?
— Это то место, куда ты пойдешь, если не отстанешь. Дай лучше зажигалку.
Дождь барабанил по асфальту. Казалось, будто ему самому смертельно надоело изливаться в мир, который выглядит столь уныло. Оказавшись на улицу, милицейские чины нахлобучивали на круглые головы фуражки и поднимали воротники. Сотый раз за утро Стогов подумал о том, когда уже, наконец, начнется зима?
5
Вчера вечером он долго сидел на набережной Невы. Курил, смотрел на воду, снова курил. В голове стучало: «Родиться там, где над Невой кричат птицы, — лучшее, что может с тобою случиться». На противоположной стороне реки стоял подсвеченный Мраморный дворец. Чуть правее был виден зеленый от влаги и времени Эрмитаж, а если смотреть совсем вправо, то за мостом угадывались белые трубы больших океанских кораблей. Черная Нева, будто большое животное, ползла на запад. В той стороне было море. Там ее воды смешаются с солеными морскими, а потом, возможно, с еще более солеными океанскими, а в самом конце эти воды (чем черт не шутит) доползут и до совсем уже теплых краев, где осенью не темнеет в четыре пополудни, а круглый год звучит румба и сальса, и люди пьют алкоголь не чтобы заглушить отчаяние, а от переизбытка чувств.
Он пытался представить, что будет, если выпустить из Невы всю воду. На протяжении веков она текла через его город, но что бы было, если бы в один прерасный момент она перестала бы течь? Кончилась, обнажила бы дно? Он закрывал глаза и видел, как от одной гранитной набережной до противоположной тянулась громадная, затянутая илом, дырка от бублика. Склизкое дно. Гниющие на воздухе водоросли. Все пустые битые бутылки, все на счастье брошенные в Неву монетки, все оброненные сумочки, сбитые с носов очки и пенсне… все, что триста лет копилось на дне реки, теперь подставляло бока тусклому осеннему дождю и напоминало его собственную печень: вроде бы очень знакомая штука, но редко кто видел, как она выглядит.
Недалеко от берега кверху пузом лежал бы проржавевший прогулочный катерок. А вон там, возле самого моста горкой были бы навалены мотоциклы. Немного, штуки четыре. Тысячи раз отважные байкеры прыгали в этом месте через разводящиеся мосты. Некоторые прыгали неудачно и рушились вниз. Их железных коней никогда не поднимали со дна на поверхность. Если присмотреться внимательнее, то, наверное, можно было бы разглядеть и самих отважных, все еще держащих истлевшие пальцы на рукоятке газа.
Это был какой-то еще Петербург. Намек… всего лишь намек на древнюю катастрофу, свидетелей которой нет. От этого города остались только истлевшие черепа со следами проломов и провалы шахт, ведущих в такую глубину, куда не рискнет сунуться ни один диггер на свете. Больше ничего. Только затянутое илом молчание.
Он вытащил из нагрудного кармана куртки телефон и посмотрел, сколько времени. В лифте они с майором сидели уже больше часа. Значит, воздуха оставалось от силы часа на два. А скорее всего, меньше. Майор как раз заканчивал длинную речь о храбрости. Начало ее Стогов, задумавшись, пропустил, а когда включился, майор, почему-то уже говорил о том, что он, Стогов, очень храбрый человек. Доказательством чему служит то, что три недели тому назад, в тоннеле метро, он, Стогов, последним вылез из тонущего вагона и вдобавок прихватил с собой мальчишку в зеленой шапке. А вот майор никого не прихватил. И вообще в тот момент подрастерялся…
Говорил он все это очень серьезно, а Стогову хотелось рассмеяться. Потому что уж он-то прекрасно знал: настоящая храбрость состоит вовсе не в том, чтобы таскать кого-нибудь из тонущих вагонов, а совсем в другом. Он даже открыл рот, чтобы сказать об этом майору, но в последний момент передумал. Что толку говорить, если тот все равно не поймет?
Они помолчали.
— Если выберемся, — сказал майор, — уволюсь из органов.
— Да? И чем станете заниматься?
— Сделаю жене ребенка. Может, съезжу с ней куда-нибудь. Позагораем, покупаемся. Но ребенка обязательно. И из органов обязательно уйду.
— А как же подполковничьи звезды?
— Знаешь, недавно я посмотрел на свою жизнь и ужаснулся. Чем я вообще занимаюсь? Охочусь на людей, — что это за профессия?
Стогов повернул голову и посмотрел в его сторону. Потому что ему вдруг показалось, что на полу рядом с ним сидит не его милицейский начальник, а кто-то незнакомый.
Воздуха в лифте становилось все меньше. Дышал майор тяжело.
— Проще всего сказать, что так устроена жизнь. Если не ты ловишь, то тебя ловят. Да только я не хочу ничего сваливать на устройство жизни. Если правила игры тебя не устраивают, то просто не играй, и все. Вот я больше и не играю. Выберемся отсюда, — заберу жену, уеду туда, где тепло. Будем растить нашего ребенка.
— Кто же станет ловить плохих парней?
— А я недавно понял, что нет на свете никаких плохих парней. Кроме меня — ни единого нет.
— Все хорошие?
— Все разные. Все живут, как могут. Хотят жить хорошо, а живут как получится. Но это не повод ловить их и бить кулаком по лицу. Охотиться на людей — это плохо прежде всего для самих охотников. Насмотришься сериалов про супермужиков, которые любому готовы челюсть сломать, и думаешь, будто знаешь, как устроен мир. А он не такой.
— Да? А какой?
— Ты не знаешь?
— Если честно, то нет.
— Он большой. И населен множеством разных людей. Каждый из которых хочет целовать жену, выпивать с друзьями, растить детей… Жить так, чтобы в старости оглянуться назад и увидеть, что это была хорошая, правильная и интересная жизнь. Что в этой твоей жизни было что-то вроде того поезда, из которого ты достал мальчишку в зеленой шапке.
Стогов устало вздохнул:
— Что вы к этой шапке-то привязались? Во-первых, я почти не помню, как там все было, в этом метро. Когда поезд притормозил, меня здорово шарахнуло головой об пол, и дальше я действовал, считай, на автомате. А во-вторых…
— Что?
— Ну не в этом же храбрость! Просыпаться каждое утро и решаться жить дальше, — вот это действительно сложно. Потому что иногда ты понятия не имеешь, зачем это делаешь. Вот тут нужна реальная отвага. А просто встать, сделать шаг вперед и за секунду умереть, — на это способен каждый.
— Нет, не каждый.
— Да ладно вам, майор. Разумеется, каждый. Броситься на амбразуру, зная, что за это тебя сочтут героем, вовсе не сложно. Отдать жизнь ради великой цели, — на такое способен любой прохожий. А вот жить, зная, что никакой цели нет, это действительно невыносимо.
— Неужели ты действительно не знаешь, зачем живешь? Ведь тут все так просто!
Майор подумал и сказал:
— Жениться тебе, консультант, нужно.
— А еще съездить с женой в теплые края и сделать ей ребенка?
— Типа того.
Стогов еще раз вытащил из кармана телефон и посмотрел, сколько времени, Жить ему оставалось меньше часа. Подумав, он не стал говорить майору, что все это в его недлинной жизни уже было. И жена, и теплое море… не было разве что ребенка.
6
Стройплощадка, до которой их довел галстуконосец, оказалась и вправду гигантской. Прежде Стогов даже не представлял, что такие бывают. Что именно находилось на этом месте прежде, помнил он не очень четко, но в любом случае теперь от здоровенного, когда-то располагавшегося здесь квартала не осталось ничего. Буквально никаких следов. Теперь это было просто залитое жидкой грязью пространство размером в несколько футбольных полей: сотни рычащих механизмов, десятки буксующих, брызгающих грязью «КамАЗов», рабочие в рыжих касках и жерло уходящего в сторону Невы тоннеля.
Прыгая по настеленным поверх жижи деревянным мосткам, он не сразу заметил тоже прыгающего рядом с собой генерала. А когда заметил, то подумал, что, может быть, прыгать в такой близости от высокого начальства, является нарушением субординации. Генерал, однако, его узнал. Ботинки у генерала были начищены до блеска и, как ни странно, даже не очень сильно испачкались.
Генерал посмотрел в сторону Стогова, помолчал, а потом спросил:
— Знаешь, сынок, после нашего последнего разговора я все хотел тебя спросить: а какого ты года рождения?