Илья Стогов – Проект "Лузер" (страница 25)

Стогов вздохнул:

— Ты часто вспоминаешь свое детство?

— Не часто. Вообще не вспоминаю. Зачем мне его вспоминать?

— А я вот вспоминаю иногда. Знаешь, ребенком, я очень четко представлял, какая она будет, моя взрослая жизнь. Только она, зараза, вышла совсем другой. Ничего, из того, о чем я мечтал, так и не случилось. Вместо того, о чем я мечтал, когда был маленький, я просто сутками сижу в этом кафе и смотрю в окно. Как тебе досуг, а?

— Досуг не очень. А к чему ты об этом?

— К тому, что просто заплатить и получить результат, в данном случае не получится. Пусть он расскажет, что мы ищем. Иначе я пас.

Осипову ужасно не хотелось делать то, что он делал. Но Стогов уперся, как баран и ему все-таки пришлось доставать из кармана визитку утреннего Хобота и набирать указанный на визитке номер.

Час был поздний. Хобот, похоже, уже спал. Выслушав вопрос капитана, он попросил передать трубку Стогову.

Тот плечом прижал трубку к уху и сказал «Але?».

— Ваш коллега говорит, что вы хотите знать, какую именно рукопись мы ищем? Хорошо, я расскажу. Но если эта информация станет известна кому-то еще, вы здорово меня подведете. И сумма вознаграждения, о которой мы договаривались с вашим коллегой, уменьшится сразу вдвое.

— Честно признаюсь: мне наплевать, сколько именно вы заплатите моему коллеге. Делиться со мной он в любом случае не собирается.

Хобот печально вздохнул.

— Вы читали роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев»?

— Разумеется.

Голос в трубке понизился до едва различимого:

— Так вот у этого романа есть продолжение.

Стогов поискал глазами зажигалку, прикурил и тоже шепотом ответил:

— Об этом нас в стране знают даже дети. Это продолжение называется «Золотой теленок».

— Все так думают. Хотя на самом деле Ильф и Петров написали об Остапе Бендере не два романа, а три. Просто третий роман оказался настолько неприемлемым с точки зрения советской цензуры, что авторы просто положили его в стол до лучших времен. И в этом столе он пролежал почти восемьдесят лет. До тех пор, пока в январе нынешнего года наше издательство не подписало с наследниками авторов все необходимые бумаги. К осенней книжной ярмарке мы должны были выпустить роман. Но у нас украли текст.

Стогов выпустил в воздух колечко дыма. Посмотрел, как печально оно тает в воздухе. Потом усмехнулся.

— Вы читали этот роман?

— Читал.

— Он хоть смешной?

— Еще какой! Куда смешнее «12-ти стульев». Я вообще считаю, что это один из самых сильных романов, когда-либо написанных по-русски. Уж мне, как профессионалу, можете поверить!

— Ладно. Тогда я вам его верну. Записывайте, что именно для этого понадобится. Пишете? Оплата срочной шенгенской визы на фамилию Осипов и три авиабилета. Один из Санкт-Петербурга во Франкфурт и два обратно.

10

Через пятнадцать минут Семен Ильич взмахнул руками и все-таки свалился со стула. Рано или поздно это должно было случиться: сидел он на самом краешке стула и вдобавок постоянно заваливался на бок. Новый знакомый помог ему подняться, и они тут же выпили еще.

Когда регистрацию на рейс авиакомпании «Lufthansa» по маршруту «Франкфурт — Сан-Паулу» все-таки объявили, самостоятельно встать из-за стола Семен Ильич уже не мог. Он просто сидел, обеими руками прижимал портфель с рукописью к животу и тихонечко постанывал.

— Ты не знаешь, я заплатил за водку?

— Заплатил. Пойдем. На твой рейс уже объявлена регистрация.

— А на чай этому Фрицу я что-нибудь оставил?

— Оставил. Пойдем уже.

— Забери все, что я оставил, назад.

— Почему?

— Он же Фриц! Уебок немецкий… прошу прощения за искусствоведческий термин. Ты видел, как недовольно он смотрел в нашу сторону?

При входе в самолет, Семен Ильич задел плечом все, что можно было задеть. Остальные пассажиры смотрели на него не то, чтобы недовольно, а с некоторым даже удивлением. Не каждый из них прежде встречал настолько пьяных людей в настолько ранний час.

Ноги отказывались держать грузное тело Семена Ильича. Глаза отказывались, как положено, фокусироваться на окружающих предметах. И только верные руки по-прежнему прижимали к груди портфель с рукописью. Семен Ильич упал в кресло и на этом силы его все-таки кончились.

Стюардесса попробовала оценить его состояние на взгляд. Если бы мужчина летел не бизнес-классом, может быть его вообще не стоило бы пускать на борт.

Заботливо наклонившись к нему, она спросила:

— Может быть вам принести воды?

Собрав в кулак остатки сознания, ответил он ей на вполне себе правильном английском:

— Принесите мне плед. Прежде, чем мы прилетим в Бразилию, я хотел бы хорошенько отоспаться.

Стюардесса кивнула и отошла в сторону. В конце концов, он вроде бы не буйный: вырубится через какое-то время и проспит большую часть пути. Главное, чтобы его не начало рвать Вторая стюардесса невесело ей улыбнулась:

— Здорово пьян?

— Просто смертельно.

— Чего он хотел?

— Насколько я поняла, он хочет в Бразилию.

К тому времени, когда самолет коротко разогнавшись, оторвался от земли, Семен Ильич уже крепко спал. Он был ужасно, просто ужасно пьян…

11

…но майор, допоздна засидевшийся накануне у себя в кабинете, был пьян еще больше. Несколько раз он ловил себя на том, что засыпает прямо за столом. Каждый раз он брал себя в руки и заставлял вернуться к реальности. Хотя может быть, взять, да и вывалиться из этого мира было бы неплохим выходом.

Мир оказался ужасно ненадежным. Будто трясина: кажется, что перед тобой вполне себе плотная поверхность, по которой можно сколько угодно и во всех направлениях шагать ногами. Но стоит сделать шаг, и по пояс ухнешь в зловонную жижу. Все, что он столько лет строил, все, что казалось ему таким незыблемым и прочным развалилось от одного-единственного звонка. Три предложения в телефонной трубке и вот, он уже сидит, скрестив ножки, на пепелище. Стоило тратить жизнь на возведение этой башни, если, рухнув, она просто погребла его под своими обломками? Майор тянул непослушную руку к бутылке, наливал еще немного в чашку (стакана в отделе не нашлось) и отправлял омерзительную жидкость внутрь себя.

В кабинете успело совсем-совсем стемнеть. Бутылка успела почти совсем кончиться. На экране телефона значилось полторы дюжины неотвеченных звонков. А он впервые в жизни не знал, как станет жить дальше.

На самом деле отказаться он мог почти от всего, что имел. Он не очень высоко ставил деньги (нужно будет, — заработает). Не держался за комфорт (какой в задницу комфорт при его-то образе жизни?). Его устраивало количество звездочек на погонах и размер той квартиры, в которую он ежевечернее возвращался. Ему казалось, что, как и каждого настоящего мужчину, его просто не за что ухватить. Слабых мест почти нет, а те, что есть, надежно прикрыты. И только сегодня утром он понял, что незащищенным осталось самое главное. Что он непросто физически не сможет жить дальше, если не будет понимать, зачем ему это нужно. Что если отобрать у него смысл, то жизнь расползется в руках, будто сгнивший фрукт.

Для того, чтобы вскакивать каждое утро с посетили и бежать заниматься повседневными делами, делищами, делишками и всем тем, чем он обычно занимался, ему нужно знать, зачем он все это делает. А он больше не знал.

Возможно, потом он все-таки выключился. По крайней мере, того, как в кабинет зашла жена, не заметил. Он как раз напряженно размышлял, вернется ли все к тому, как было раньше, если застрелить этого чертова гуманитария? Всадить пулю в его наглую рожу и обнаружить, что мир снова прост и сияющ. Не исключено, что часть этих мыслей он пытался вслух обсудить сам с собой. Но, потянувшись за лежащим на столе пистолетом, задел бутылку, попытался ее поднять и тут как раз обнаружил, что жена сидит напротив, а на лице у нее большие солнцезащитные очки.

Упавшую на стол бутылку он все-таки поднял. Разлиться успело не очень и много. Он посмотрел на жену, потом посмотрел на бутылку, а потом попытался сообразить, почему на лице у его жены очки, а когда сообразил, то сразу же выпил, да только легче от этого ему не стало.

Жена сказала:

— Пойдем домой.

Голос у нее был тихий, едва слышный. Свет в кабинете никто так и не включил, ветер бросал в окна капли дождя, на столе перед ним лежал пистолет, и стояла пустая бутылка, а жена говорила почти шепотом. Казалось, будто все это не взаправдашняя жизнь, а дурацкое черно-белое кино.

Он помолчал, а потом спросил:

— Ты спала с ним?

Фраза прозвучала ужасно. Еще сутки тому назад он ни за что не поверил бы, что станет спрашивать такое у собственной жены. Поэтому он тут же поправился и сказал «Зачем ты с ним спала?», и только договорив, понял, что этот вариант еще ужаснее.

— С кем, с «ним»?

— Ты знаешь, с кем. Где ты была позавчера вечером?

— Дома. Ждала тебя.