Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Информаторы рассказывали, что в конце зимы в районе улицы Малой Московской ребята из бригады «Шульц-88» прыгнули на чурку. Причем, даже пырнули его ножом. Пострадавшего мы искали очень долго. Облазали все отделения и все травматологические пункты в том районе. Но так никого и не нашли.
Кроме того, нам сообщили, что на улице Дыбенко «шульцы» отоварили двух арбузников. Там людей били арматурой и металлическими прутьями. Одному выбили глаз, другого ткнули ножом. Казалось бы, уж с такими-то травмами можно найти терпил, а? Мы обшарили все отделения милиции, подробно проверили все заявления за последние полгода: ничего похожего! Потерпевших опять не было.
А раз так, значит, до суда такое дело в любом случае не довести. Нам было известно, что это сделали «Шульц-88». Известно, кто и как бил. Мы знали даже, какой именно глаз выбили арбузнику. Но дальше по этим эпизодам мы никого не кололи — не было смысла.
Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Что еще? — дергал я информаторов. — Вспоминайте! Хоть что-то! Дайте мне хоть какую-то зацепочку! Хоть самый незначительный эпизод!
Парни мямлили и по сотому разу повторяли одно и то же. Прыгнули на двух черных на станции метро «Ломоносовская». Когда — не помнят. Ножом в тот раз не били: несколько ударов — и разбежались… Разогнали подростков-рэперов на станции метро «Проспект Большевиков»… На Литейном проспекте избили кавказца… на улице Марата — двух негров, но когда, тоже не помнит. Еще отоварили чурку на станции метро «Пушкинская»…
— «Пушкинская»?
— Ну да.
Сказали бы на «Садовой» или на «Площади Восстания» — махнул бы рукой. Там прыгают чуть ли не каждый день. Найти пострадавших нереально. Но «Пушкинская»? Станция-то, в принципе, очень тихая…
— Какой конкретно национальности был избитый? Не помнишь?
— А зачем мне? Чурка и чурка…
— Ну а хотя бы приблизительно — когда это было?
— Думаете, я дату записывал?
— Вообще ничего из того дня не помнишь? Ни даты, ни времени?
— Футбол в тот день был. Точно!
Странно, но я тоже помнил день того футбола. За некоторое время до того, как я ушел с работы в метрополитене, мне нужно было отдежурить в отделе. Уже было известно, что я перевожусь в УБОП, и это было чуть ли не последнее мое дежурство в метро. Выпало оно на 25 марта. В этот день в городе проходил матч «Зенит» — «ЦСКА». Короче, не дежурство, а полное безумие: драки, беспорядки, битые витрины, куча пострадавших и еще больше задержанных. Я записывать не успеваю: в отдел приходит по сотне человек в час. И среди них был молодой армянин. Парень — студент, чуть за двадцать. Отпизжен он был — смотреть страшно. Лицо, как подушка. Пришел с родителями, все трое — грустные.
— Что случилось?
— Шел на станции метро «Пушкинская». Сзади напрыгнули, отпинали. Пришел писать заявление.
Сразу было ясно, что это глухарь. Я ему предложил: посмотри, у нас тут куча задержанных. Может быть, кого-нибудь признаешь?
Он походил, порассматривал:
— Этот похож — но не точно. И этот похож — но тоже не точно…
А раз не точно, значит, пиздец. Я пытался родителей отговорить писать заявление. Говорил, что они должны понимать: вряд ли мы найдем виновных.
— Да. Мы понимаем. Но заявление все равно напишем.
Уперлись, и все. Ищите тех, кто избил сына! А где их искать? Я махнул рукой, принял у них заявление и вскоре перевелся в 18-й отдел. Теперь я бы и не вспомнил о том случае. Но тут, ребята говорят, что прыгали на черного, причем дело было на «Пушкинской» и происходило все днем.
— Днем?
— Ну да. Очень рано было, чуть ли не полдень.
Я стал вспоминать. Терпила, у которого я принимал заявление, приехал в отдел около трех часов дня. А до этого успел получить пиздюлей, выйти из метро, съездить к родителям, получить у врача справку о побоях и подъехать к нам… Получается приблизительно полдень.
Все сходилось. Я стал звонить в метро.
— Ребята! Помню, был такой эпизод… Посмотрите, а?
Я специально подъехал, мы долго рылись в бумагах. С трудом, но материал все-таки отыскали. Ясно, что после того как я принял заявление, никто им не занимался. Там с первого взгляда было ясно: глухарь. Кто знал, что все так получится?
Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
На деле с избитыми танзанийцами я кое-чему все-таки научился. Главной ошибкой в прошлый раз было то, что своего главного информатора мы привлекли как обвиняемого. А какой идиот станет давать показания против себя самого?
Да, он виноват. Да, он пиздил этих негров также, как и остальные. Но он дает расклад — и мы переводим его из обвиняемых в свидетели. А иначе дело просто рассыплется.
Теперь мы так и сделали. На этот раз все было построено куда грамотнее. Часть ребят мы оформили свидетелями — и все получилось!
— Вы даете мне данные по Шульцу, а я вывожу вас из этого дела. Идет?
Видно было, как им не хочется соглашаться. Но другого выхода-то у них не было, понимаешь?
— Идет, — было отвечено мне.
Все обвинение мы тогда построили на эпизоде с избитым армянином. Работа пошла очень быстро. Потерпевший имелся, свидетели были допрошены. Не было выходов только на самого Шульца.
Данные его у меня были уже давно — да что толку? Глупо было бы прийти к нему и сказать:
«Нам известно, что ты — лидер противозаконной группировки. Сейчас же, сука, во всем признавайся!»
Шульца нужно было брать на чем-то конкретном. И мы стали над этим работать. Этот засранец сам никогда в драках не участвовал. Дать отмашку — это пожалуйста! Но сам — никогда!
У свидетелей я спрашивал:
— Сам Шульц армянина бил?
Те только смеялись:
— Разумеется, нет! Слишком осторожный.
Я опять беседовал с информаторами:
— Кто конкретно бил армянина?
— Вся бригада била. Но больше всех Леша Ваффен.
— Что значит Ваффен?
— На затылке у него есть татуировка: «Waffen SS». Отсюда и кличка.
— Адрес? Место работы? Хоть что-то, кроме этой татуировки, можешь о нем сказать?
— Знаю телефон.
А уж где телефон, там и все остальное. Мы его проверили, и оказалось, что парень дважды судим. Один раз за наркотики, а второй — за грабеж. Причем грабеж был совершен в составе, а это всегда более серьезная статья. Ну и здорово! Лучше биографии не придумать! Через какое-то время мы приехали и просто сняли парня из дому.
Сели в машину, едем в отделение. Я говорю:
— Леша! Ты же сам все понимаешь. Ранее судим, человек опытный. Просто так милиция ведь не приезжает.
— Да. Все понятно.
— А раз понятно — рассказывай, что натворил.
Он начинает нести какую-то чушь.
— Так, — говорю, — не пойдет. Это ты своей подружке расскажи. Ты где был вот такого-то числа?
— Тык… Пык… Не помню.
— Не парься. Я и так знаю, где ты был. И где был, и что делал, и подельников твоих — мы все знаем. Ты, Леша, приплыл. Третья судимость — будешь сидеть, причем сядешь ох как надолго! Понимаешь?
— Что тут можно не понять?
— Но в принципе, могу предложить вариант. Ты поможешь нам, мы поможем тебе.
— Что значит «поможешь»?
