Илья Штемлер – Возвращение долга. Страницы воспоминаний (страница 56)

Все еще спят. Утомились. Вчера до глубокой ночи тусовались у мангала с шашлыками. Рьяный шашлыковед Володя Шпаков, прозаик и драматург, поэтесса Галина Илюхина, ярая защитница писательских прав, еще несколько человек… Где шашлыки, там и вино, там и стихи, там и гитара Виталика Дмитриева… Оконное стекло, подобно экрану телевизора, предъявляло мне всю компанию, там же я видел и свою жену Лену, она обожает эти тусовки… «Конечно, – думал я. – Там ее ровесники, там она своя. Ничего, завтра с утра тоже пойду к своим…»

Остывший мангал еще курится слабым сизым дымком. Сдерживая шаг, вдыхаю горьковатый запах прощально тлеющих углей. Почему я не присоединился к ним вчера, не помню, ведь меня так сердечно зазывали. Стесняла разница в возрасте? Чепуха! Литературная профессия не признает эту разницу. Я – молод! Мне только 84, а возможно, будет и 85… Вон, Даниилу Александровичу 98, а он все пишет и пишет, отставив в сторону костыли…

Я вспомнил, почему не присоединился вчера к компании, а ведь собирался, даже куртку надел. И вдруг меня «осенило». Искрой сверкнул сюжетный поворот задуманного романа «Сезон дождей», начатого полгода назад. Надо немедленно записать, нельзя упустить момент. Сел к столу и увлекся, а когда остыл и взглянул на участок, то увидел лишь сиротливый мангал…

Дача Гранина стоит у самой дороги. Когда туристы и дачный люд тянутся к Щучьему озеру, гвалт стоит неимоверный. Да и машины свое добавляют. Но что удивительно, на гранинском участке за невысоким забором тишина… Почему? «А ты пиши о том, о чем он пишет, будет тишина, – объяснил мне старый писатель N. – Для тебя же, с твоими текстами, и в лесу будет гвалт». Объяснять свое умозаключение N не стал, потому как умер. N вообще славился афористичностью суждений. Скажет что-нибудь, а ты потом ломай голову. Надо будет у него сегодня уточнить. Вот я и направляюсь сейчас на кладбище, к «своим». Дорога, по причине раннего утра, совершенно безлюдна. По обе стороны асфальта, расправив по-бабьи юбки, выстроились лиственницы и сосны. Острые пики их верхушек колют слюдяное небо и, при каждом порыве ветерка, шумно обсуждают мое появление. Не украл ли я что-нибудь на даче? Недавно у одного писателя из окна слямзили компьютер и спрятали в лесу, а грибники нашли… Или я – один из чудаков, любителей искупаться в остывшей за ночь воде Щуки?!

До озера я не добрался…

Распахнутая калитка кладбища гостеприимно принимала любопытствующих, в любое время дня и ночи. Мол, поглядите, каких людей здесь приютили в уважении и чистоте.

Я переступил через порожек калитки и поздоровался вслух, как обычно. А как же?! Столько знакомых и незнакомых, товарищей и друзей. Артисты, художники, прославленные ученые… А писателей-то сколько! С одной стороны кладбища, где упокоились Анна Ахматова и Дмитрий Лихачев, и до другой стороны с почившими Сашей Володиным и Юрой Рытхэу… Подобно общему писательскому собранию в зале бывшего Шереметевского дворца. Здесь и последний наш руководитель Саша Чепуров. Чем не собрание?! И кворум «подавляющий» вполне соответствует Уставу. Все на своих местах…

Ироничный Витя Голявкин, смешливый Володя Константинов, предприимчивый Генрих Рябкин, умница Давид Золотницкий подле жены, профессора-балерины Веры Михайловны Красовской, и дочери-театроведа Тани… Или другая семейная пара – Элла и Илюша Фоняковы, мои друзья. Рядом с ними раздумчивый Боря Никольский… доброжелательный Сократ Сетович Кара с женой, кинорежиссером Тамарой Аркадьевной Родионовой… А вот родные братья Аркаша Минчковский и Евгений Мин покоятся раздельно, они и в миру не ладили… Колючий Женя Калмановский – наши с ним отношения в последний год его жизни связывал Михайловский театр… А вот и тот самый писатель N. Старый сплетник, он и здесь пристроился в стороне, вынюхивает, собирает компромат…

Удивительно, как из звенящей тишины кладбища возникают знакомые голоса тех, чьи имена украшают надгробия. Ведь память хранит не только образы, но и звуки… Что же собрание решит, что постановит? Что Смерти нет, когда есть Память? И выходит, что Память ценнее Смерти?! Надо проголосовать, таков уставной порядок, тем более есть кворум. Если собрание желает, можно вопрос конкретизировать. Хотя и ежу понятно – Жизнь это очередь из дней-ночей и, как любая очередь, когда-нибудь кончается. А Смерть – это Вечность, ибо есть Память. Отсюда вывод: «Память отменяет Смерть!», недаром же говорят: «Вечная Память!» Будем голосовать? Правда, в вашем положении голосовать не очень удобно. Учитывая ситуацию, голосование отменяется, кто – за?! Ах, извините, забыл… Не слишком ли самонадеянно я взял на себя роль ведущего собрания? Да, у меня есть перед всеми вами преимущество, но это преимущество временное. Вы это знаете, как никто другой… А с другой стороны, многие из вас когда-то считали меня выскочкой, так что моя роль ведущего сейчас вполне объяснима.

Я взглянул туда, где зарылся в своем укрытии старина N. Кажется, и он согласился не голосовать, присоединился к «своим» – хочет остаться в памяти, сквалыга, а сколько крови людям перепортил…

Смерть это то, что происходит с другими. И пока ты в «той очереди», этого понять нельзя, так задумано свыше… Но как бы то ни было – отношение к уходу из жизни разное и заслуживает внимания, как важнейшая характеристика личности. Так, по крайней мере, думается, пока не подошла твоя очередь…

Однажды, я точно помню – 16 февраля 2007 года – ночью, раздался телефонный звонок. Звонил из Америки мой школьный товарищ Феликс Высоцкий. Золотой медалист, красавец, спортсмен-баскетболист, и вообще – гордость бакинской 6-й школы. Закончив в Харькове институт, он долго работал инженером и эмигрировал с семьей в Америку. Мы не раз там виделись и однажды я был тамадой на его семидесятилетии в ресторанчике Северного Бронкса…

«Вот что, чувак, – проговорил Феликс. – Только без лишних слов… Я через два дня умру. У меня нашли сучару – рачка печени, уже неоперабельного. Сказали – протяну дня два. Вкатили обезболивание и свалили. Томка ушла на работу, а я решил позвонить ребятам, проститься. С Мишкой Ованесовым уже потрепался, он поначалу был недоволен, в Москве два ночи. Алик Аршинов, наверно, в Новороссийске, у морячков… А ты что делаешь? Сидишь пишешь, я так и думал. Что тебе делать с молодой женой ночью? Только писать. Что молчишь?» – «Ты меня ошарашил», – пролепетал я. «Понимаю, меня лекари тоже ошарашили. Думал, схохмили. Сказали как бы между делом: два дня в лучшем случае, и привезли из госпиталя домой. А докторша была жопастая, подумал, что за два дня мне не успеть. А ты бы успел, я думаю». – «Вряд ли», – я старался унять спазмы горла. «Ты бы успел. Знаешь, на кого она похожа? На училку по английскому в десятом классе. Тоже была “царь-жопа”, только ноги иксом. Помнишь?» – «Помню, – я невольно поддавался интонации его голоса. – Она еще красила волосы хной, конечно помню…» Мы проговорили еще с полчаса. Так и не закончив разговор – трубка запикала отбоем. Я не стал перезванивать, я почувствовал, что отбой не случаен. Впрочем, возможно, и впрямь связь технически прервалась, так бывает.

Через два дня позвонила Тамара. Феликс умер 18 февраля, как и обещал, он всегда старался быть верным слов у…

Я вышел за калитку кладбища. На дороге уже появились люди. Проносились автомобили. Жали на педали велосипедисты, спеша занять получше место у Щуки в воскресный денек… Узкая боковая тропинка, идущая параллельно дороге, еще сохраняла запах леса и пенье какой-то одинокой пичуги. Зачем я шел на кладбище, к «своим»?! Да просто гулял, совершал утренний моцион перед дальнейшей работой над романом «Сезон дождей»…

Ни один из моих романов не имел такой долгой подготовки, кажется, я шел к нему всю взрослую свою жизнь.

В восемьдесят девятом году я прилетел в Баку. Хотел по возможности помочь маме и сестре в хлопотах, связанных с их отъездом в эмиграцию. Таксист-азербайджанец окинул меня настороженным взглядом. «Армянин?» – спросил он милицейским тоном. «Еврей», – ответил я, со странным облегчением. – «Очень хорошо, – улыбнулся таксист. – Садись, дорогой. Как птичка полетим».

Из открытого окна машины ввалился в кабину густой воздух с запахом йода. Запах, который мгновенно навевает рой воспоминаний, в блаженстве я прикрыл глаза. «Устал, дорогой?» – посочувствовал таксист. «Нет, радуюсь, маму увижу», – отвечаю я. «Это хорошо, – одобрил таксист. – Сейчас нас патруль остановит. “Народный фронт”. Паспорт проверят. Если увидят “армянин”, будут неприятности…» Услышанное звучало дико, но я знал, что это правда. И многие подробности межнациональных отношений, как в Баку, так и в Ереване, ужасали… «Вчера одного московского армянина “Народный фронт” поймал, – не умолкал таксист, – машину искалечили, хорошо, шофер был русский, его только избили, был бы азербайджанец, могли и прибить, как предателя родины». – «А что с пассажиром?» – «С армянином? Увезли куда-то. Жалко, честное слово. Зачем приехал, дурак?!»

Контрольный пункт «Народного фронта» мы миновали без задержки. «Наверно, у них обед. Иншаллах! – прокомментировал таксист и прибавил скорость. – У меня был меняла армянин Сурик. В Аргентину убежал. Прислал письмо директору парка, пишет – лучше Баку города в мире нет, жалко, достался баранам, – таксист помолчал и, окинув меня взглядом, вздохнул. – Армяне тоже хороши, первые начали. Всех азербайджанцев, детей, стариков, гнали зимой через перевал из Еревана в Сумгаит. – Вновь помолчав, таксист добавил: – Во всем виноват Горбачев, клянусь отцом. Кто проверяет бензобак спичками?!»