Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 88)
Парняги сбились в группы, прислонив чугунные спины к хромированным бокам своих автомобилей и подставляя лица прощальному нежному солнышку.
Троица постояла немного у мраморного изваяния усталого Нептуна, потом с праздным видом гуляющих зевак двинулась к каменному спуску и вскоре скрылась из поля зрения…
«Где же Парамоша? Тоже ушел?» — вспомнил Краюхин своего стародавнего приятеля и оглянулся. Да, кажется, ушел…
— Что им там толковать, когда терпила уже выбрал себе «крышу», — бросил рыжий парень и засмеялся. — Да, дорого бы отдали сейчас чечены, чтобы взглянуть на терпилу. Надо было им не зевать, а самим упрятать терпилу, пока не отсосут свое, дуракам наука.
— Ты откуда все знаешь? — буркнул Краюхин. — Небось такой же шестерила, как и я, а все знаешь.
Рыжий смерил Краюхина презрительным взглядом красноватых глаз, опаленных медными ресницами, но промолчал и только сплюнул. Даже слюна его, показалось Краюхину, имела какой-то бурый оттенок.
В троллейбусе Краюхин присмотрел свободное место у кабины водителя, сел и прикрыл глаза в неверной дорожной дреме. Весь день сегодня оказался шебутным — то бегал по хозяйству, то вот, к вечеру, справлял задание. Так он и не дождался, чем закончится толковище, ушел. Судя по тому, как долго не возвращались «состязатели», разговор у них был крутой. Прав тот рыжий: сейчас толковать только воду в ступе толочь — Нефедов скрылся. Задача Ангела состояла в том, чтобы доказать правоту своих действий в отношении чеченов, оправдать гонорар, полученный от терпилы, отбить Нефедова от чеченов. Да, жирный кусок упустили чечены, неужто смирятся, признают доводы Ангела убедительными?
Троллейбус трясся на неровностях мостовой, урчал, утробно громыхал штангами, подвывал унформером, будто боялся отстать от собственных быстрых колес…
Краюхин поднял веки — где это он едет? Но взор не узнавал улицу — сознанием Краюхина сейчас владела новая мысль: жуткая, слепая и пронзительно заманчивая. Он пытался прогнать ее, даже передернулся всем телом. Но мысль клещом сидела в его многодумной башке…
Страшные силы сейчас разрывали Егорушку Краюхина — с одной стороны, ему хотелось отсидеться в троллейбусе, никуда не выходить, хотелось слиться с этим драным скрипучим креслом, а с другой стороны — Краюхин упирался кулаком о стекло кабины водителя, точно подталкивал его в спину, торопя и без того быстрый бег троллейбуса.
И дома Краюхин не нашел успокоения. Он бродил по комнате, не зная, чем себя занять, отвлечь от сладких мыслей предательства. Есть что-то упоительное в несовершенных поступках — будь то подвиг доблести, будь то предательство, возбуждались какие-то тайные струны души.
Или дождаться Веронику, посоветоваться, женский ум в таких вопросах что компас, это мужики решают сплеча. Нет, не дождаться ему Веронику, она возвращается из рейса завтра, к вечеру. До завтра Краюхин сойдет с ума…
Так он думал, переворачивая над столом ящик, в котором хранился разный бумажный хлам вперемешку с документами, с квитанциями, со счетами и прочей лабудой. «Всегда, когда специально что-то ищешь, — не найдешь», — бормотал Краюхин, просматривая каждую бумаженцию, коря себя за то, что не вел записную книжку, как все нормальные люди…
Из коридора донесся шорох. Неужели вернулась Агафья Львовна, так некстати. А он еще обрадовался, когда увидел, что в квартире никого нет, принял это за знак судьбы.
Краюхин поднял голову, прислушался, нет, все тихо.
Раньше, чем перевернуть лежащий ничком листик, Краюхин, казалось, ясно увидел список с номерами телефонов «ВЧ-8»: вагонного участка, дежурного инспектора, службы проводников… И замыкал список тот самый заветный номер.
Краюхин выпрямился, отошел от стола и, придерживая каждый шаг, ступил в прихожую. Приблизился к комнате Агафьи Львовны, постучал в дверь — не мешает лишний раз убедиться, что в квартире сейчас один. Вернулся к телефону, поудобней сместил аппарат, положил листок с номером перед собой и поднял трубку.
Шмелиный звук зуммера торопил Краюхина, не отпускал. Было еще не поздно. Еще можно отказаться, дернуть трубку на рычаг, смириться. Но рука его не слушалась, а глаза считывали номер, словно и рука, и глаза принадлежали другому человеку. И когда донеслись пунктирные сигналы вызова, было еще не поздно все поломать…
— Слушаю! — донесся грубый мужской голос. — Чего молчишь? Слушаю!
— Здорово, Парамоша, — выдавил Краюхин. — Это я. Егор. Не успел еще позабыть?
— А… Егор, — в голосе Парамоши слышалось облегчение. — Я, понимаешь, жду звонка от одной… вопрос решаю.
— Женишься, что ли?
— Наоборот, хочу рубануть концы, надоело. Так вот, Егор. Извини, я с тобой как-то торопливо обошелся, занят я был тогда, несвободен.
— Ничего, Парамоша, бывает, — выдавливал слова Краюхин. — Я тоже, признаться, был удивлен встречей… Сколько же мы не виделись?
— Много, Егор… Надо бы повидаться, посидеть за столиком. Ты еще с Вероникой?
— С ней, — ответил Егор раздумчиво — может, отложить главный разговор, встретиться, посидеть за столом, выпить, а там… — Дело у меня к тебе, Парамоша, — против воли выдавил Краюхин. — Серьезное дело.
— Ну говори, слушаю… Все радуюсь, что это не моя зазноба звонила, совсем пай духом… Слушаю тебя, Егор, излагай.
— Не знаю, как и начать, — вздохнул Краюхин. — Словом, есть у меня одна наколка для твоей братии, Парамоша. Они сейчас ради той наколки мать родную продадут.
— Какой братии, Егор, ты что-то путаешь, — голос Парамоши одеревенел.
— Не темни, Парамоша, я знаю, кому ты служишь, — наступал отчаянно Краюхин. — Чеченам ты служишь. И на стрелке ты службу справлял, как и я, Парамоша. Я тоже торчал там не случайно, — Краюхин слышал сиплое дыхание приятеля. — Мы с тобой ведь старые дружки, Парамоша, сколько вместе выпито, а? То-то. Если не будем помогать друг дружке, пропадем, — Краюхин передохнул и произнес решительно: — Так вот, Парамоша, я знаю место, где прячется от чеченов терпила. Тот самый, из-за которого сыр-бор разгорелся. Сходи, Парамоша, скажи своим начальникам. Если договоримся в цене — адрес тот будет ваш, Парамоша…
ДОЛГИЙ ДЕНЬ СВАДЬБЫ
— На свадьбу я не пойду. Пусть думают, что у тебя нет жены. — Лиза чистила рыбу, стреляя чешуей по стенкам мойки. Рыба выскальзывала, плюхалась в миску, плеская брызгами мутной воды в стоящего рядом Игорька. — Отойди в сторону, сколько раз тебе повторять?! — Лиза изловчилась и отодвинула коленом малыша.
Игорек захныкал. Ему было скучно в городе, сейчас самое время жить на даче, нет, бабка привезла его в город. У Марии Александровны возникли проблемы с пенсией, она забросила внука на Мойку и отправилась к себе, в Веселый поселок, с тем чтобы завтра, в понедельник, с утра заняться пенсионными делами…
— Не люблю рыбу, — канючил Игорек.
— Что ты вообще любишь?! — Лиза метнула взгляд на сына, задев как бы ненароком и мужа.
Феликс забился в угол тахты с газетой. Казалось, он пропускают высокий голос Лизы мимо ушей…
— С каким лицом я появлюсь на этой свадьбе, если ты не удосужился взять меня с собой на концерт?! — продолжала Лиза.
Феликс недоуменно вскинул брови. Если хочешь к чему-то придраться, то повод особенно выбирать не надо — говорил его вид.
— Прости… но это не твоя свадьба, ты лишь приглашена, как и многие другие. Что касается концерта, то я тебе все уже объяснил, — он вновь уткнулся в газету.
Феликсу не хотелось вступать в перебранку, лепить вялые и ленивые слова, точно мыльные пузыри. С той давней уже поры, как Феликс вернулся от матери, у которой прожил почти месяц, он испытывал равнодушие к нелепым склокам, что сваливались на него неожиданно и обильно. Ему казалось, что Лиза больна, что ее клекот есть не что иное, как прорыв болезненной истерии. Он и вернулся на Мойку не только оттого, что скучал по Игорьку, но и от чувства вины перед Лизой, чувства, которое испытывает здоровый человек перед больным. Сколько раз он клял Рафинада за то далекое уже сватовство. Кто, как не Рафинад, его убедил, что Лиза — судьба Феликса и нечего брыкаться. Феликс отнесся к своей женитьбе равнодушно и покорно. Удивительно, как в одном человеке сочетались энергия, ум, настойчивость в достижении цели и полное благодушие в личной жизни.
Лиза его подавляла непредсказуемой глупостью поведения. А ведь она была не глупа. Ум ее отличался какой-то избирательностью. Практичность во всем, что не касалось личной жизни, и особая косность, негибкость во всем, что касалось ее отношений с Феликсом. Вернейший признак, что не только нет любви, но и не было любви. Нередко долгие браки потому и долгие, что замешаны на равнодушии друг к другу. При любви острее ощущаются компромиссы, а без любви отношения сглаживаются, лишаются запаха и цвета, без любви прощаешь все, миришься со всем… В то же время подобное равнодушие часто порождает самые злые скандалы, как реванш за нелепо уходящую жизнь, как месть.
Интуитивно Феликс догадывался, почему Лиза возненавидела Рафинада, — она не могла ему простить участия в своей судьбе. Смирившись с Феликсом, она Мстила Рафинаду. И в этой безотчетной мести ей хотелось рассорить старых приятелей. Особенно она недолюбливала Чингиза, хотя тот никакого отношения не имел к их прошлой жизни и, более того, старался угодить Лизе. Вероятно, в неприязнь к Чингизу она вкладывала частицу нелюбви к Рафинаду…