Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 40)

— Почем? — и Балашов вздохнул.

— Полтора рубля за бутылку. Вагон стоит на Фарфоровской. Два месяца стоит, завод платит штраф. Никто не хочет брать, все боятся — людей за рюмку вина выгоняют с работы. Через немного завод вылетит в трубу.

— «Через немного», — передразнил Балашов. — Только я тебя могу понять.

— Вы — хозяин, вы должны понимать, — смиренно ответил Ашот и спросил осторожно: — Не приходили эти? Сегодня их день.

— Придут, сукины дети, — буркнул Балашов. — Как у брата дела, в тире, в Кавголово?

— Идут дела, — ответил Ашот. — На Арама тоже «наехали», на брата моего.

— Идут дела, — усмехнулся Балашов. — Пошли в столовую, расскажешь.

Балашов поднялся, подошел к вешалке, обмотал шею шарфом, накинул на плечи потертый тулуп на бараньем меху, продел руки в мятые рукава и нахлобучил шапку. Ашот собрался в минуту, чуть помедлил, вырвал из блокнота листик, накорябал: «Вина марачная. 1 руль 50 копеек за один бутылка. Есть 100 000 бутылка. Есть доска обрезной. Цемент еще есть многа. Спроси Ашота Савунца. Он столовой. Ашота номер 28». Листок он прикнопил к доске объявлений поверх какого-то циркуляра, шагнул к Кате, что дежурила у входа в контору, наклонился и что-то прошептал. Доброе лицо Кати улыбалось, она симпатизировала Ашоту, тот всегда дарил племяннице хозяина какую-нибудь безделицу. Катя взглянула на доску объявлений и кивнула, мол, поняла, всех буду нацеливать, пусть прочтут, может быть, и наскочит нужный покупатель…

Балашов ждал Ашота на площадке.

Сырой день вяло льнул к стеклу цветом серой марли. На подоконнике в порожней консервной банке червячками сгрудились окурки и горелые спички, следы тусовок маклеров. На раме висело несколько самодельных объявлений. Сколько раз Балашов выговаривал своим клиентам, чтобы не мусорили на лестничной площадке, жильцы строчили доносы во все инстанции, требуя принять меры против кровососов-кооператоров. Надо отдать должное, что-то в последнее время Балашову не очень докучало жэковское начальство, видно, и впрямь бандюги Ангела прижали к ногтю наиболее писучих. Балашов обратил внимание, что и в кабине лифта жильцы как-то поджимали животы при виде его, главного кровососа. И помалкивают, потупя взор в угол кабины. Не то что раньше, всякий раз выговаривали то за одно упущение, то за другое…

Балашов скосил глаза на человечка в просторной меховой шапке, что вышел на площадку, и вновь уставился в бумажки, прикнопленные к раме окна, раздумывая — сорвать их сейчас или по возвращении из столовой.

— Пошли, хозяин, — произнес голос из-под пушистой лисьей шапки.

— Ашот? — удивился Балашов. — Я тебя и не узнал.

— Маскировка, — ответил Ашот. — Как шапку надену, никто не узнает, даже собака соседа. Такой тарарам поднимает… Самое главное у меня — голова. У нас в семье у всех большая голова, от отца, да. Когда шапку надеваю, голова прячется, никто не узнает.

— Ты искал покупателя на вино. Вот. Требуется пятьдесят тысяч, — Балашов решил не ждать лифта и пошел вниз.

— Где?! — Ашот метнулся к окну и зашевелил толстыми губами, считывая «дикое» объявление. — А кто подписал? Сорок семь? Аферист. Я его знаю. — Ашот поспешил догонять Балашова. — Сорок семь, это — Миша, в очках ходит, в черных. Он Чингиза обманул с глауберовой солью. Давно уже. Чингиз бегал, искал покупателя, а Миша его обманул, зараза. Сам продал соль покупателю, которого нашел Чингиз.

— Наказывать надо таких маклеров, — бросил Балашов через плечо. — Почему мне не сказали?

— Не знаю. Это сделка Чингиза. Он мне рассказал, как кавказский человек своему земляку.

Они вышли на улицу.

Снежная вата метнулась в лицо и, освоившись, натекала за ворот щекочущими пальчиками. Балашов упрятал подбородок в шарф и сомкнул ресницы, оставляя самую малость, чтобы не угодить ненароком в какую-нибудь дорожную подлянку. Маленький Ашот пристроился в кильватер хозяина — идти до столовки всего ничего, метров пятьдесят, не более…

— Люди говорят, Чингиз свое дело открывает, — кричал Ашот в спину Балашова. — Вы слышали?

Балашов отводил лицо, прикрываясь от снежных прядей, — откуда сорвалась такая каша, казалось, и намека не было на перемену погоды, стоял день как день в ноябре — сырой, однотонный, безветренный. И вот поди же ты… «Надо будет такси вызывать с работы», — размышлял Балашов.

У самых дверей столовки Балашов замешкался, пытаясь обойти прохожего, что столбом вдруг вырос перед ним. Тот топтался, словно слепец перед мостовой.

— Это ж Чингиз! — вынырнул сбоку Ашот, придерживая свою шапку-куст студеной ладонью. — Привет, дорогой…

Они втроем ввалились в столовую, топая ногами, сбивая цепкие снежные сопли, приговаривая: «Ну и погодка, откуда такой снег…»

Гардероб не работал. Отодвинув стул, скинули на него верхнюю одежду, водрузив поверх лисью шапку Ашота. В столовой было темновато и пусто и ничем не пахло, словно и не столовая вовсе. Кассирша, укутав плечи пушистым платком, читала толстую книгу, чуть шевеля стертыми губами. И чеки она пробивала, не отводя взгляда от книги, да и выбора особого не было: суп крестьянский, пельмени и компот. Ну, еще квашеная капуста на закус.

— Водку хотите? — неожиданно спросила кассирша, когда Чингиз собрался отойти от кассы. Он платил за всех широким кавказским жестом.

— Водку? — удивился Чингиз. — Давайте. Три по сто пятьдесят.

— Бутылку целиком, — нисколько не таясь, кассирша подняла из-под своего высокого стула бутылку, словно котенка за шкирятник, и передала поверх стеклянной загородки. — Пятнадцать рублей.

— Клава! Эх, Клава, — промолвила раздатчица. — Ни стыда ни совести, Клава.

— Все равно увольняюсь, — ответила кассирша. — С такой зарплатой и на панель выйдешь.

— Кому ты нужна там? — беззлобно проговорила раздатчица, принимая от Чингиза чеки и услужливо протягивая три мутных тяжелых стакана под водку. — Только вы не очень там. Под столом разливайте, мало ли…

Ашот поднял вверх толстый палец — не учи ученых, люди свои, не подведем, и, подобно танцору из знаменитого ансамбля «Лезгинка», заспешил к столу со стаканами и хлебом, выкидывая вверх голени коротких ног.

Согласно уговору, водку разливали, скрываясь от посторонних глаз, отвернувшись к стене, хоть посторонних и не было.

— Что, Чингиз, хочешь тост произнести? — Балашов радовался приходу Чингиза, надо решить кое-какие вопросы, да и просто вид молодого человека с дерзким узким лицом и умными светлыми глазами был приятен. — Костюмчик на тебе новый, деньги неводом вытаскиваешь?

Чингиз и впрямь смотрелся нарядно в новом костюме с широкими модными лацканами, в кремовой рубашке, из ворота которой виднелась рифленая горловина нежно-серой водолазки.

— По одежде встречают, Петр Игнатович, приходится. — Чингиз поднял стакан и обронил коротко: — За исполнение желаний! — Водка была горькой и теплой, Чингиз сделал два глотка и поставил стакан на стол.

Балашов пил широко, жадно, привычно. Ашот подмигнул Чингизу и повел взглядом на Балашова, мол, вот как хозяин пьет, молодец, русский, да — мы с тобой кавказцы, мы пьем иначе, тонко, интеллигентно, — и тоже сделал короткий птичий глоток. Скривился, передернул плечами, торопливо закусил капустой.

Вот капуста оказалась отменной — сочной, пряной, с морозным хрустом.

— Как думаешь распорядиться стиральными машинами, Чингиз? — Балашов вкусно хрумкал капустой.

— Кушать не просят, Петр Игнатович, — ответил Чингиз набитым ртом. — На склад перевезу, пусть стоят, дешевле не будут. Могу и вашу долю разместить, под расписку. И аренду оплатите.

— У тебя склады есть? — удивился Балашов.

— Арендуем. Два подвала на Бадаевских. Сухие, чистые, там раньше Аптечное управление арендовало.

— А с меня, значит, за хранение сдерешь.

— Непременно, Петр Игнатович. Склады не мои, компании.

— Как же вам удалось на Бадаевские склады протыриться?

— Кадры решают все. — Чингиз придвинул тарелку с супом. — У нас есть директор по строительству, Толя Збарский. Когда-то он сццел за мошенничество. С ним сидел чин из исполкома, он помог.

— Да, крепкие у вас кадры, — и Балашов придвинул тарелку. — Мошенники есть. А воры, бандиты?

— В рабочем порядке всплывут, — всерьез ответил Чингиз. — Понадобится — будут. Я к вам шел не кадровые вопросы решать, дело есть.

— Ашот мешает? — спросил Балашов.

— Ашот свой человек. Скоро уйдет он от вас, ко мне уйдет, да, Ашот?

Ашот заметался взглядом по столу. Неловкое положение, что он ответит на этот дерзкий вопрос? Еще и вправду Балашов подумает, что Ашот за его спиной интриги плетет…

— Один анекдот знаю, — проговорил Ашот. — Жена думает, что муж у любовницы. Любовница думает, что муж у своей жены. А муж сидит на бульваре, морским воздухом дышит.

— Никуда Ашот не уйдет, — мрачно проговорил Балашов. — У меня останется.

— Он с вами уйдет, Петр Игнатович. С вами вместе, ко мне. — Чингиз зачерпнул суп. — Кстати, Ашот, я заезжал на Охту, обувную мастерскую смотрел…

Ашота точно ударило током. Он вздрогнул, выпрямился и вытянул широкую шею, похожую на кору дерева, задрал подбородок в великом внимании. О мастерской на Охте Ашот обмолвился случайно, в каком-то незначительном разговоре, где-то в кафе на Невском… У Ашота была золотая мечта — вновь заняться привычным обувным промыслом. Он и сам бы арендовал какое-нибудь затруханное обувное предприятие, но не мог, он — беженец, он проклятый человек, без прав, без прописки, живет с семьей в летней даче, за городом. Он не человек, он — птица. Даже своих, русских беженцев в России за людей не считают, что говорить о нем, Ашоте, армянине, для которого участковый — Бог и царь! Но Ашот готов все перетерпеть, лишь бы вновь Шить обувь, спокойно, в тепле. Не дело в его годы бегать по чужому городу, покупать-продавать то сахар, то муку, то кирпич, то цемент. Правда, заработок неплохой. И Балашов снимает небольшой процент за посредничество, вполне божеский процент, но не Ашота это дело. Его дело — туфли, сапоги, босоножки… А какие он шил дубянды — мужские туфли с мягким задником. Ах, какие он шил дубянды! Заказы присылали из Красноводска, из Улан-Удэ, из Москвы. А однажды — неудобно перед людьми, подумают, что Ашот хвастает, — пришло письмо из штата Калифорния, один армянин-эмигрант просил прислать дубянды мастера Ашота Савунца. Он и сообщил, что мэр в каком-то городе, кажется в Лос-Анджелесе, — армянин. И армяне там живут не хуже, чем евреи…