Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 3)
Краюхин радовался. Кажется, клиент попался не упрямый, хоть и гоношится. Видно, из евреев. Нация такая — поначалу петушатся, хорохорятся, права качают, а стоит цыкнуть — сразу вянут. Правда, внешне на еврея не тянет, если бы не говорок какой-то подковыристый…
— Двести?! — Рафинад остановился и хлопнул себя по ягодицам. — Ну, даешь, полковник! Это ж почти мой месячный оклад.
«Не даст!» — решил Краюхин.
— Ладно, сто рублей. В отделении с тебя три шкуры сдерут. Еще и на службу телегу пошлют… Стой, ты куда?!
— Тороплюсь, полковник! Успеть доскочить до милиции. А то меня опять что-то прихватывает, двойной штраф готовить надо… А что, полковник, в милиции есть план по писунам?
Рафинад решительно шагал вперед. Краюхин едва за ним поспевал.
— Да погоди ты… Сколько дашь-то?
— Треху, пожалуй, отстегну. И то со слезами.
— Треху?! — взвыл Краюхин и подумал о впустую потраченном времени.
Рафинад подхватил Краюхина за мягкий женский локоть. Исаакиевский собор принял их под сумрачный портал. У сувенирных будок топтались вялые полуночные туристы, разглядывая лакированную дребедень. Кое-кто из них отмечал взглядом странную пару — молодой человек и милиционер. Такое впечатление, что молодой человек куда-то заманивает милиционера, а тот упирается. Возможно, где-то совершилось преступление, а милиционер не хочет ввязываться, такое нередко бывает даже за границей, откуда приехали туристы…
— Ладно, тридцать рублей — и разошлись, — предложил Краюхин.
— Что?! Это ж два ящика пива. Лучше я пятнадцать суток в темнице отсижу.
Они пересекли площадь. До улицы Якубовича, где размещалось отделение милиции, оставалось всего ничего.
— Решай, полковник, — произнес Рафинад беззаботным голосом. — А то и трехи не дам.
Краюхин остановился. Остановился и Рафинад. Он смотрел в круглые бумажные глазки мента под тусклым, затертым козырьком фуражки.
— Кстати, покрышка на вас, полковник, не милицейская, — невзначай проговорил Рафинад. — Из вертухаев, по охранной ведомости. И кителек вроде из ломбарда, тухлый какой-то…
Этой «вставочки» бывший санитар медвытрезвителя не ожидал. И перетрусил. Что не ускользнуло от Рафинада. Вспомнилось, что мент, прихватив его на улице Гоголя, покорно пошел за ним в сторону Исаакия, к улице Якубовича, а не завернул Рафинада к Мойке, где пряталась в глубине двора ментовка, что курировала именно ту часть улицы Гоголя с общественным туалетом. Явный прокол.
— Ладно, полковник, не пудри мне мозги! — вдохновенно проговорил Рафинад. — Время не детское, пора спать. Разбежались, полковник, как есть — по нулям.
— А штраф? — плаксиво произнес Краюхин. — Три рубля где!
— Передумал я, сержант, — милостиво произнес Рафинад. — Так и быть, отпускаю тебя, ступай. А то в отделении на Якубовича быстро тебя расколют. Потому как ты есть мошенник. И налог с поборов своих от государства утаиваешь. И форму хоть и из ломбарда, но позоришь.
— Ах ты, жмот! — задохнулся Краюхин. — Нация у вас такая…
— Это ты лишнее сболтнул, — посерьезнел Рафинад. — Как же ты мою нацию разглядел? Вроде штаны я не спускал, да и там я безупречный хрестьянин, не придерешься. А?! Расскажи, бегемот, как ты мою нацию распознал?
Но Краюхин уже удалялся, и спина его выражала презрение. Одна рука была прижата, вторая болталась, словно ватная.
— Эй! — крикнул Рафинад. — Вот твоя треха. Возьми, считай, за экскурсию по историческим местам.
Краюхин продолжал шагать.
— Эй, бегемот! Возьми, не гнушайся, столько времени на меня убил. Я треху оставлю под тумбой.
Рафинаду стало жаль этого фальшивого мента. Стоит, бедняга, ночами, мерзнет, ждет своего клиента у сортира. Да, признаться, и пользу городу приносит. Глядишь, в следующий раз кто-нибудь и передумает оставлять свой след на исторических стенах великого города, побоится.
— Ладно, кладу твой гонорар под тумбу. И уйду не оглядываясь.
Рафинад достал из наружного кармана куртки затертый трюльник и положил у мусорной трубы.
Выпрямившись, он не увидел бабьей фигуры фальшивого мента: тот скрылся за углом, а может, затаился и следит за поведением Рафинада…
«Ну и черт с тобой», — подумал Рафинад в уверенности, что их пути никогда больше не пересекутся.
Не знал в ту осеннюю излетную белую ночь Рафаил Наумович Дорман, больше известный в кругу друзей под прозвищем Рафинад, что через два с лишним года на его пути вновь возникнет бывший санитар спецмедвытрезвителя Егор Краюхин. И встреча станет для одного из них роковой. Известная формула о том, что случайность есть непременное условие закономерности, зловеще сомкнется спустя два с лишним года после этой теплой ночи начала осени 1989 года…
Тишина, густая и липкая, точно патока, зашпаклевала коридор, утекала в распахнутые двери комнат — в рабочий кабинет отца, в гостиную, в спальную комнату родителей. Казалось, квартира мертва. Но Рафинад знал: стоит только ему оказаться у себя, в десятиметровом закутке на месте бывшего чулана, и включить свет, как…
— Наконец-то он вернулся, — послышался голос матери.
— Завтра, завтра, — отозвался сонный голос отца. — Будем спать.
Голоса раздраженно переплелись.
— Рафа, иди сюда, — сдался отец. — Маме не терпится тебя обрадовать.
«Шли бы вы к… матери! Как вы мне осточертели, козлы, — проговорил про себя Рафинад. — Стоит воротиться домой — что днем, что ночью…»
Рафинад расстегнул куртку, повесил на спинку стула, сдрыгнул кроссовки, поискал глазами комнатные туфли… Опять мать наводила порядок в его берлоге и выставила шлепанцы в коридор. Аккуратно убранная узкая тахта подтверждала его догадку — обычно он просто набрасывал одеяло. И на столе был порядок: книги по экономике, по маркетингу, английский самоучитель — все собрано в стопку и сдвинуто к краю стола.
— Долго нам ждать? — В голосе отца звучало недовольство.
У Рафинада была одна слабость — с детства он боялся своего отца, стоматолога Наума Дормана, человека узкоплечего, маленького и жилистого, чем-то похожего на щипцы, которыми папаша Наум выдирал зубы пациентов. Дорман имел патент, что было по. тем временам большой редкостью. Щипцы хранились в стеклянном шкафу, в стерильной чистоте, и Рафинаду казалось, что в хромированных ванночках рядком сложены тушки папаши Дормана с тесно сомкнутыми узкими губами. Этот рефлекс закрепился в сознании маленького Рафика
С годами детский страх пригас, растворился. Но иногда страх вдруг просыпался, особенно если отец гневался на Рафинада, такое случалось нередко, ибо сын папаши Наума был не из пай-мальчиков. Рафинад презирал в себе эту детскую закомплексованность и старался подавить ее дерзостью и независимым поведением, но все равно в глубине души страх не покидал его. Необходим особый случай, который раз и навсегда избавит его от робости перед отцом. Надо перешагнуть этот порог. «Когда-нибудь я дам в морду своему папаше, — думал в минуты скандала Рафинад. — И на этом все кончится». А пока…
Рафинад торопливо переодевался в свою домашнюю хламиду — ветхие спортивные рейтузы, свитер, траченный молью носки. Он чувствовал, что сейчас в дверях комнаты возникнет невзрачная фигура отца в длинных сатиновых трусах и больничной рубашке, этих ночных рубашек с огромным несмываемым больничным штампом в доме скопилось великое множество.
Рафинад успел опередить отца, — когда он появился на пороге родительской спальни, отец еще поднимался с кровати…
— Ну?! — проговорил Рафинад. — Я вижу, мама опять наводила порядок в моей комнате?
— Тебе от этого плохо? — проворчал отец, возвращаясь в постель и пряча под одеяло тощие ноги.
— Должны были прийти люди, Рафик, — произнесла мать, — могли заглянуть в твою комнату. У тебя так все неопрятно.
Мать облокотилась о высокую подушку. Ее густые рыжеватые волосы падали на плечи, прикрытые тонким батистом комбинации.
— Какие люди, мама? — Рафинад прильнул к дверному косяку.
— Приходили Смелянские… Папины старые пациенты.
— У которых лупоглазая дочка? — уточнил Рафинад.
История с дочерью Смелянских еще не выветрилась из памяти Рафинада. Его опытный глаз сразу, при первом знакомстве, определил, что на туповатой с виду, длинношеей девице с чуть навыкате серыми глазами пробы негде ставить. Склонив ее к свиданию, Рафинад повез девицу за город, на дачу своего школьного дружка Феликса Чернова, где в летней кухне без лишних слов убедился в верности своего наметанного глаза. Девица повизгивала, изображая нечеловеческую страсть, оставляя на спине Рафинада глубокие следы ногтей, точно Рафинада терзали бенгальские тигры. «Зачем нам такие доказательства!» — думал тогда Рафинад, собирая разбросанные по летней кухне интимные принадлежности, мучаясь от свежих ссадин…
— С чем приходили Смелянские? С острой зубной болью? — Рафинад струхнул. Возможно, младшая Смелянская почтила себя одураченной и рассказала о проделках Рафинада на загородной даче, и оскорбленный Смелянский явился требовать сатисфакции у младшего Дормана, дабы подвести его к Дворцу бракосочетаний, ссылаясь, что Рафинад — благородный молодой человек из порядочной семьи. Нет, нет, успокаивал себя Рафинад: во-первых, прошло не больше месяца, во-вторых, он не какой-нибудь желторотый юнец, он понимал, какие могут быть последствия, и предпринял все возможное, чтобы не огорчить почтенных пациентов своего папаши-стоматолога. Какие могут быть доказательства? Следы тигриных когтей на его спине? Так они давно зарубцевались…