Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 100)
Рафинад растерянно посмотрел на воина Серегу, перевел взгляд на Феликса. Не мог же он здесь скандалить со своей экзальтированной мамашей…
— Спасибо тому человеку, который сидит у тебя в конторе. Он так и сказал: «Идите, мадам, спасайте сына!»
— Остроумов, что ли? — Рафинад посмотрел на Феликса, перевел взгляд на мать. — Это наш главбух. Он раньше работал в КГБ.
— Там тоже были люди с душой! — отрезала Галина Олеговна. — Вставай, пойдем домой. Делай что хочешь, водись с любыми женщинами, я все вытерплю, но сейчас ты встанешь и пойдешь домой.
— Мама, — Рафинад затравленно озирался. — Ты не в себе.
— Он тоже так сказал, твой отец! Хлопнул дверью и ушел из дома. А у меня один сын, — Галина Олеговна приглушила голос. — Кого ты собираешься здесь защищать?! Пусть они ломают друг другу головы. Ты уедешь отсюда, из этой сумасшедшей страны. Или я покончу с собой, на ваших глазах — твоих и твоего отца. Уедешь! Как все умные люди.
Голос бывшей Солистки Ленконцерта стал привлекать внимание. И вид ее — голубое платье-балахон с темной накидкой на высокой груди — тоже притягивал любопытные взгляды…
— Мне снятся плохие сны, Рафик. У меня дурное предчувствие, — продолжала бушевать Галина Олеговна. — Посмотри на свой вид, тебя уже не надо убивать.
Отвернувшись, Феликс едва сдерживал смех — он не мог спокойно слушать Галину Олеговну.
Рафинад поднялся, решительно подхватил мамашу под локоть и сделал несколько шагов.
— Да-а-а, — вздохнул Серега Минаев и, помолчав, неожиданно добавил, искренно, без тени двусмысленности: — Я бы не отказался от такой мамаши… А кем он работает? Твой друг.
— Генеральный директор крупной фирмы.
Воин недоверчиво посмотрел на Феликса — шутит, нет?
— А ты?
— Я — банкир. Президент банка.
Воин Серега Минаев заерзал, втираясь в каменную плиту ниши. Склонил тяжелую голову с широким бочковатым лбом и с вывертом взглянул на Рафинада. Тот возвращался к нише, но уже один.
— Обещал через час вернуться домой, — мрачно сообщил Рафинад и развел руками, мол, что делать — мать есть мать.
Домой Рафинад вернулся через двое суток.
ПОСЛЕДНИЙ ШЛАГБАУМ
Ночь черной паклей обложила немытые стекла, отчего переплеты рамы окна светлели, казались тонкими, ненадежными.
Егор Краюхин провел пальцем по щербатому дереву. Краска стручками посыпалась на подоконник. Выдавить раму ничего не стоило…
Дурные мысли владели отставным сержантом милиции, особенно когда наступала ночь. Страх превратил его сердце в тряпку, сводил спазмами живот.
Началось с того, что соседка — старушенция Агафья Львовна — явилась домой и, не здороваясь с Краюхиным, прошла в свою комнатенку и затихла. Недоброе охватило Краюхина, такого век не бывало. Помыкавшись по квартире, Краюхин постучал бабке, спросил, не заболела ли, может, в аптеку сбегать? И тут случилось и вовсе невероятное — старушка прокричала, чтобы он, «фараон проклятый», убирался с ее глаз, что видеть она его не может, как земля еще держит таких негодяев! А назавтра, вернувшись домой, Краюхин увидел у порога своей комнаты трамвайную электропечь, ту самую, что он доставил ей в подарок кости греть зимой. И как старушенция выволокла эту бандуру, непонятно. Видно, особая ненависть придала ей силы. Краюхин поднял скандал. Соседка тут и раскололась. Она кричала, что Егор, сукин сын, подвел ее племянника под самоубийство, хорошо, врачи спасли парня. Что все вытрясли из него Егоровы дружки-приятели, что она бы заявила куда следует, да племянник наказал молчать. Но ничего, Бог все видит, Бог отомстит Егорке и его дружкам, «попомнишь, фараон». Так и сказала старая…
Словом, жил Егор Краюхин в своей квартире, как во вражьем стане. И все бы ничего, да вот две недели, как не звонил ему Халдей, Ангелов порученец. Никаких заданий не давал, не беспокоил. Егор как-то не выдержал, сам позвонил, справился о житье-бытье, Халдей что-то промямлил, скомкал разговор. Звонил Егор и Парамоше, старому своему дружку, бывшему проводнику, приятелю Вероники. Интересовался гонораром. Была договоренность, что Парамоша ему передаст деньги за услугу, за то, что указал чеченам место, где прятался от них Женька Нефедов. Но Парамоша шел на разговор неохотно, говорил, что, пока терпила сполна должок не уплатит чеченам, неясно, сколько Егору отвалится за наводку. Уже тогда недоброе предчувствие охватило Егора — где-то что-то сбоило…
Тоска скручивала Егора, предчувствие плохого. Он и к окну своему примеривался — если что, выбросится из окна, разнесет эти хилые оконные переплеты и бросится вниз. Хотя, честно говоря, никогда он на это не решится, а думал так, сам не зная почему, из какого-то окаянства и бравады. Теплилась в душе надежда, что все обойдется, что предчувствия его обманывают, и никто не придет к нему сводить счеты за поступок его алчный. Верно говорят, что жадность фраера сгубила…
Егор сел за стол, придвинул банку с тушенкой. Еще утром вскрыл банку, да так и оставил, весь день никакого аппетита. Тушенка отдавала запахом жестянки, надо было переложить в стеклянную посуду, да упустил как-то.
Царапая дно, ковырнул вилкой, поддел склизкое красноватое мясо, отломил горбушку и начал медленно жевать, роняя крошки в давно не стриженную бороду.
Приподнялся, включил телевизор и снова вернулся к столу. Показывали хронику минувших событий. Похороны трех парней, погибших в Москве во время путча.
Егор смотрел на безбрежное людское море и подумал: не поехать ли ему в Москву? Прямо сейчас. Взять деньги, слава Богу наработал, сесть в поезд и дунуть в Москву. Пожить там какое-то время, затеряться, успокоить нервы. Тем более и с Вероникой что-то в последние недели он стал часто ругаться, даже не знает, где она сейчас, его зазноба, — в городе или в поездке… Так думал Егор Краюхин, зная, что никуда он не поедет, будет сидеть дома и по-черному тосковать, мучаясь неизвестностью.
Егор выключил телевизор и отправился на кухню ставить чайник на плиту.
С тех пор как сложилась эта запутанная история, Егор с опасением проходил мимо телефона, ожидая от него неприятных вестей. Подумывал даже отключить на время телефон. Сдерживало то, что Агафья Львовна поднимет тревогу, вызовет монтеров. С другой стороны, наоборот, Егор ждал телефонного звонка, чтобы избавиться от неизвестности.
Вот и сейчас ему казалось, что телефонный аппарат присел на полке, точно жаба, и следит за ним всеми своими десятью дырочками-глазами. Егор даже отвернулся, чтобы не встретиться с ним взглядом, и старался прошмыгнуть мимо побыстрее.
Но телефон его окликнул. Зло, тревожно, гораздо резче и звонче обычного.
Егор так и замер с чайником в руке. Поднять трубку или нет? Мог бы и не поднимать — нет никого дома, и все! Тем более действительно соседки сейчас дома нет, а Егор и так почти неживой от дум своих скорбных.
Звон умолк.
«И слава Богу, — подумал Егор. — Разрешилось само собой…» Но через мгновение звонок возобновился, видно, на том конце решили, что ошиблись номером, не туда попали, что уверены — тот, кому они звонят, — дома.
Егор поднял трубку и, взяв себя в руки, дерзко объявился. Голос в трубке был совершенно Егору незнаком, вежливый и даже с какой-то интеллигентной интонацией. Что озадачило Егора Краюхина. Убедившись, что разговаривает именно с Егором, а не со случайным абонентом, голос отвердел, казалось, он пророс колючками, охрип и устал. «Вот что, гнида ты паршивая, слушай внимательно. За то, что сдал своих ребят чеченам, тебе вынесли кранты. Но у тебя есть шанс вылезти из дерьма, в котором увяз из-за своей жадности. Единственный шанс. На площадке твоей квартиры, на подоконнике, стоит сейчас коробка. Сходи возьми ее, пока кто-нибудь тебя не опередил, а я подожду у телефона. Ну, шевелись!»
Егор положил трубку. Он ничего не чувствовал: ни страха, ни злости — ничего. Словно влез в шкуру чужого человека…
Он отпер дверь и выглянул на площадку. Действительно, на подоконнике лежала картонная коробка, немного больше обувной. Жуткая мысль овладела Егором — вдруг ему подкинули такое, что… С виду коробка казалась ничем не приметной. Егор вернулся в прихожую, взял швабру и, прикрываясь дверью, осторожно тронул шваброй коробку. Ничего не произошло. Осмелев, Егор поволок шваброй коробку по подоконнику. Переждал. Вышел из-за двери, оставил швабру и подобрал коробку. Оказалась не тяжелая, килограмма три, не больше. Егор занес коробку в прихожую и вернулся к телефону.
«Слушай дальше, — приказал незнакомец. — Коробку отнесешь по адресу. Записывать не надо, так запомни. Когда вскроешь коробку, увидишь красную кнопку. Нажмешь ее до упора. В твоем распоряжении будет полторы минуты. Ты должен успеть подальше убраться. Понял? Вернешься — позвони, сам знаешь кому, отчитайся. Теперь запоминай, куда тебе надо отнести гостинец от наших ребят. Чтобы поняли — мы не шутим и не забываем. Это магазин от фирмы «Крона», которая нам подлянку кинула. Пусть знают на этой «Кроне», что «крыша» у нее не такая уж прочная. Понял? Магазин этот на Московском шоссе…»
Егор Краюхин, окаменев, слушал незнакомца. Потом положил трубку и плюхнулся на табурет. Руки и ноги стали чужими, ватными.
«Парамоша, Парамоша… Парамоша сдал меня Ангелу! — Догадка эта обернулась уверенностью, словно Егор Краюхин прочел обо всем в газете. — Решил заработать на мне, двойной агент Парамоша. И от меня получить за посредничество, и за меня получить от Ангела».