Илья Штемлер – Американский экспресс (страница 37)

— Конечно, — сказала официантка. — В Америке разве есть настоящая баранина? У ихнего барана мясо сладкое, химией кормят барана… Ты откуда приехал сам?

— Из Петербурга.

— А грин-карта уже есть?

— Я в гостях.

— А… Молодец, так и надо. — Официантка придвинула табурет и села. — Ты какой нации? Еврей, да? Так я и знала. Но ничего, у вашей нации тоже бывают хорошие люди.

Я согласно кивнул, продолжая уплетать кутаб. Тетка явно маялась от скуки… Вскоре я узнал, что она приехала из Кировакана, родственники уговорили. Сказали, что армян здесь больше, чем в Армении. Что в Армении все равно ничего хорошего не будет. Уговорили сына. А что ей делать без сына в Кировакане? Муж давно умер. Так давно, что она думает — он никогда и не жил…

Я кивнул, достойно оценив юмор, и продолжил расправу с кутабом. Минуты две официантка молчала, разглаживая морщины клеенки.

— А… Разве здесь продукты? — вновь заговорила она. — Даже соль здесь другая, клянусь мами. Ты пробовал здесь соль?

— Нет, — признался я не без удивления.

— Другая. Здесь совсем-совсем соленая, у нас не такая. А молоко? Разве у них молоко? Совсем не киснет. Настоящее молоко должно киснуть, да? А у них — нет. Одна химия белого цвета. Год будет стоять, не прокиснет… У тебя внуки есть? — и, не дождавшись ответа, продолжила. — У меня два внука. По-русски не разговаривают, по-армянски не разговаривают. Только по-английски.

— А ты? — Войдя во вкус, я с вожделением поглядывал на второй кутаб. — По-английски разговариваешь?

— Не-а. Жду.

— Чего ждешь? — озадаченно переспросил я. — Что американцы начнут разговаривать по-армянски?

— Не-а, — серьезно ответила она. — Жду, когда вернусь в Кировакан, домой.

— Тебе здесь плохо? — участливо поинтересовался я.

— Почему плохо? Хозяин — хороший человек, хотя азербайджанец. Комната есть. Я с сыном живу, с его женой, с внуками. Почему плохо? Только дома лучше. Пускай здесь молодые живут, я хочу умереть в Кировакане…

— Куда спешишь, женщина? Умереть! Тебе сколько лет? — Мне все больше нравился разговор. Даже появился акцент, у меня всегда появляется восточный акцент, когда встречаю кавказских людей, эдакая невольная ностальгическая нотка.

— Много лет, — вздохнула официантка. — Шестьдесят три будет в мае. А тебе? — и, выслушав, сказала после паузы: — Ты выглядишь лучше. Мой отец уже умер в твоем возрасте… Вай мэ, что я говорю! — закусила она губу и посмотрела на меня как на покойника.

Я принялся за второй кутаб.

— Ты на мужа моей младшей сестры похож. Хороший человек, но дурак большой.

— Почему дурак? — пробурчал я.

— Потому что живет с такой, как моя сестра.

Впалые щеки официантки покрылись румянцем, а нос заострился. Очень уж ей хотелось поговорить. Я не торопил официантку с откровением, чувствуя, что тем самым только распаляю ее желание с кем-то поделиться своими заботами в этот скучный ночной час.

— Скажи хозяину, пусть повесит на окна ленты с клеем. От мух. Совсем будет, как в духане.

— Какие мухи, где мухи? — озадаченно спросила официантка.

— У стекла, в окне. Я видел.

— Какие мухи?! Вай мэ… Колибри! Птичка такая, как наперсток. Только это сумасшедшая колибри: ночью колибри спят.

— Колибри?! — воскликнул я. — Верно, колибри… — Ведь я приехал в страну пальм и колибри.

— В Америке все не так, как у нас, — утешала меня официантка. — Ты видел за углом мужчину? На Променаде. Здоровый такой амбал. Сидит целый день с голой женщиной, всякие картинки на ней рисует. Слушай, возьми бумагу, на бумаге рисуй, да… На живой женщине рисует, негодяй… Когда я прохожу, всегда плююсь, он меня уже знает. — Официантка разгорячилась, щеки ее пылали розовым цветом атаки. — Ему в Кирова-кане давно бы клир оторвали за такое хулиганство, клянусь мами. А в Америке все можно.

Я сочувственно кивнул и, прикончив последний кутаб, вытащил из пенала салфетку.

— Хочешь мацони? — предложила официантка. — А чай? Хороший чай, английский, спецзаказ. Не хочешь? Сама за тебя заплачу, только пей, да. Что тебе, жалко? — и, заметив мое удивление, она проговорила, чуть понизив голос: — Понимаешь, если ты сидишь, чай пьешь, я за тебя кэш получу. Знаешь, что такое кэш? Доллары в руку, чистыми. Восемь долларов в час, а ночью — десять. Кямал сказал: когда нет клиента, иди домой. Теперь как я уйду домой, если сидит клиент? И повар знает, он там бастурму на завтра готовит. — Официантка повела острым подбородком куда-то в стену. — Хитрая армянка, да? — Когда она улыбалась, худое, испещренное заботами, ее лицо светилось детским лукавством.

— Ладно, давай чай, — вздохнул я. — Выпью и сразу уйду. — Я со значением посмотрел на часы.

Чай был поднесен с ритуальной точностью. По-восточному… Вначале на столе появился видавший виды пузатый, треснутый фаянсовый чайник. Под носиком чайника на проволоке висело мятое ситечко. Следом на клеенке оказался хрустально чистый маленький стакан-армуди в черненом подстаканнике и блюдечко с колотым сахаром. Поняла, хитрая, чем меня удержать, — я с детства обожал пить чай из стакана, формой похожего на грушу, или, по-азербайджански, армуд. Зараз мог выдуть не менее пяти стаканов.

— Ты тоже пей, — предложил я, раздобрев от ностальгических воспоминаний. — Принеси себе армуди.

— Я на работе, — строго ответила официантка.

С уютным плеском янтарная струя падала из ситечка в стакан, источая терпкий и густой аромат… Неужели они все это везли из своей Армении — чайники, стаканы, подстаканники, ситечко…

— Еще как везли, — проговорила официантка. — Таможня это пропускала. Говорили: пусть капиталисты узнают, как мы чай пьем… Моя сестра знаешь что привезла? Пианино! В моем контейнере везла, зараза. Мои платья, пальто-мальто вокруг положила, чтобы пианино не разбилось, — такая хитрая. Сказала: не надо тебе на таможню ходить, я сама все сделаю с Рантиком — это ее муж, тоже дурак большой. Когда контейнер пришел, я чуть не умерла — все мои вещи порвались, а ее пианино как из магазина, такая зараза…

— Что ты так родную сестру… — не удержался я.

— Зараза и гадина… Сколько я ей сделала добра, клянусь, я своему сыну столько не сделала. — Официантка похлопала ладонями по своим впалым щекам в знак правдивости сказанных слов. — Она училась в консерватории, я полы мыла, чтобы заработать копейку, ей послать. Когда она замуж за своего дурака вышла, я им такую постель подарила — на перину ляжешь, как в доме отдыха на Севане… Я тебе так скажу: эта Америка людей портит, клянусь. Как немного разбогатеют — все! Думают, что они уже с Богом в нарды играют, честное слово. На своих родственников даже не смотрят, а американцам жопу целуют. По-русски с акцентом разговаривают, слышал, да? Как клоуны, клянусь. Такая и моя сестра-хабалка со своим мужем, дураком.

— Почему дураком? — не удержался я.

— Потому что дурак. Она говорит: белое, он повторяет. Она на то же самое говорит: черное, он повторяет. Она его ругает, стулом бьет, он все терпит. Солидный, красивый мужчина, хорошо зарабатывает — он зубной техник. Сестра уже вся высохла — такая злая, зараза. Весь день лежит на пляже с подругами, загорает… «Я так устала на этих Гавайских островах… А я на Карибских любовь крутила… А я в Испании аборт делала…» Что ты так устала, зараза? Что ты сделала в этой жизни? Ты что, Эйнштейн, да? Или знаменитая артистка? Ты — говно. И на Гавайских островах ты — говно. И в Испании ты — говно, клянусь мами. И все друг о друге знают, что они говно… Ругают Армению, ругают Америку… Ара, что ты сделала для Америки?! Ара, кто тебя мучил в Армении? Ты жила там, как царица Тамара, потом приехала в Америку. «Ах, какая я несчастная, как я ненавижу коммунистов!» А сама партийный билет на кладбище закопала, у могилы отца, на всякий случай…

— Слушай, женщина… — Ладони мои обнимали остывающее тело стакана. — Я чай пью, ты мне аппетит портишь, — произнес я, невольно подражая манере разговора официантки. — Лучше расскажи, чем тебе так сестра насолила?

Официантка хлопнула обеими руками по коленям и принялась с силой поглаживать бедра, словно раскатывала тесто, — движение выражало крайнюю степень горя…

— Как можно такое рассказать, честное слово! У тебя дети есть?

— Да. Дочь есть.

— Красивая? На тебя похожа? Или на жену?

— Слушай, женщина. Два часа ночи. Или рассказывай, или я уйду, и ты не получишь свои ночные десять долларов…

— Хорошо, хорошо. — Официантка перестала раскатывать на коленях тесто и вскинула руки на манер персонажей из итальянских фильмов. — Все, все… Рассказываю. Клянусь мами, самое плохое, когда человек жадный, он становится слепой, ничего не видит, только себя. Мой Стасик — так я сына назвала, в честь Анастаса Микояна — после института работал инженером. Потом он подал документы на выезд в Израиль — сам знаешь, да, как все происходило, ведь в нашей семье никогда не было евреев. Мы деньги заплатили и получили письмо, что наша дорогая тетя Песя целый день плачет в Израиле, хочет видеть своего родственника Стасика с семьей. Стасика выгнали с работы. Сказали: если ты армянин и вдобавок еврей, то сам найдешь себе работу, а позорить завод не дадим никому. И Стасик устроился работать страховым агентом… Еще чай хочешь, нет? Что, пузырь слабый? Ладно, ладно. Слушай дальше… Приехали в Лос-Анджелес, думали, что здесь много армян, большая община, нам помогут. Но никто нам не помог. Что у нас было? Один контейнер с рваным бельем… Только сестра хорошо устроилась. Один армянин, зубной доктор, взял на работу ее дурака мужа. Сестра нашла учеников — сольфеджио учить. «До-ре-ми-фа-соль», сам знаешь. Окна открыты, весь день несчастные дети гаммы кричат, как певчие в Эчмиадзине… А я, Стасик и его жена бегаем, ищем работу. Наконец Стасик устроился страховым агентом. Он пришел к сестре и говорит: «Тетя Эмма, поддержи коммерцию, застрахуйся с мужем». Сестру Эммой зовут, наш отец-шофер назвал ее в честь автомобиля «эм-один», такая машина была давно, «эмка»… Сестра говорит Стасику: «Хорошо, мы согласны. Только отдашь нам половину денег, которые получишь за нашу страховку». Стасик согласился. Прошло три года. Стасик нашел работу компьютерщика, купил дом, внук родился. Вдруг его вызывают в страховую компанию. Там был начальник-армянин из Степанакерта. Говорит: «Слушай, Стасик, кто такая Эмма? Твоя тетя?! Ах, сволочь, смотри, что нам написала! Требует вернуть ей деньги, а то подаст в суд. Возьми письмо, почитай». Стасик прочитал письмо и как стоял, так упал… Потом мне письмо принес. Я сразу узнала почерк сестры. Она написала, что, мол, ваш страховой агент Анастас Арзуманян три года назад плакал-умолял, чтобы застраховать меня с мужем на сто тысяч долларов. Пользуясь тем, что мы плохо знал и английский, подсунул нам договор совсем не такой, о каком говорил. Мы подписали. Теперь мы выучили английский и поняли, что есть страховые компании лучше вашей. Требуем вернуть нам деньги, которые мы вам заплатили, — семь тысяч долларов и еще моральные издержки. Иначе мы напишем туда, куда надо, где специально следят за жуликами из страховых агентств. И вас с этим негодяем Анастасом Арзуманяном будут судить… Представляешь, родная тетя! — Официантка вновь принялась горестно раскатывать на коленях тесто. — Я, как была в чувяках и халате, побежала на Сансет-бульвар, где жила эта гадина. Упала в ноги, рву волосы. Как ты могла такое написать?! А сестра говорит: «Слушай, что ты волнуешься? Так все делают, это ведь Америка. Компания вернет нам деньги, мы тебе отдадим то, что сняли со Стасика, как комиссионные за нашу страховку. И еще дадим, когда получим за моральные издержки. И вам хорошо, и нам хорошо». А ее дурак муж говорит: «Если будет суд, Стасик скажет, что тоже плохо знал английский. Пусть компания за все отвечает». Такие звери!