Илья Шалимов – Свет и Тень (страница 1)
Илья Шалимов
Свет и Тень
Цикл "Предыстория"
Кто сказал, что у ангела должны быть крылья? Нет! Я встречал другого – девочку с огромными зелёными глазами. В ее глазах жил бескрайний луг, залитый лучами солнца. Чуть задержал взгляд – и ты уже там, идёшь держа в своей руке ее руку. А вокруг покой и дурманящий аромат нездешних цветов. И никуда нет необходимости спешить, все здесь и сейчас, а большего и не нужно. Иди, слушай трели горлиц, да любуйся видами. И уже не понимаешь идёшь ты или летишь, настолько тебя распирает радость изнутри, что немного кружится голова.
А ещё в эти глаза можно просто смотреть и молчать. Это важно! Заговоришь и волшебство исчезнет. Спрыгнешь в банальность. “Мама за хлебом послала. Пошли со мной”…
Рвет воздух сирена. Не успела отзвучать и ей вторят эхом громкие хлопки взрывов, а следом нестройным хором вступает сигнализация машин. Нужно встать, собраться и идти.
Значит сегодня ты опять увидишься с ней…
“Да, какой же это ангел?” – скажете вы – “просто обычная девочка, каких миллион”. Но, если бы знали, сколько раз тот взгляд давал сил жить. Когда этого не хотелось. Сколько раз вытягивал из бездны, когда казалось, что всё – конец. Вы бы так не сказали.
Город, он как старый зверь, притих под серым небом. Дома, словно кости, торчат из изрытой кожи земли. Ветер гуляет по улицам, завывая жалобную песню о тех, кто ушел и не вернулся. Время здесь тянется медленно, точно река, забитая грязью и обломками. Люди, как муравьи, копошатся в руинах, пытаясь выжить, день за днем собирая крохи надежды. В глазах у них пустота, словно выжженная солнцем земля. Война прошла здесь, оставив за собой лишь пепел и горечь. Но жизнь, она живучая, как сорняк, пробьется сквозь камень, найдет свою дорогу к свету. И может быть, когда-нибудь, над этим городом снова взойдет солнце, и люди забудут о боли и страхе, которые терзали их души. Но пока, здесь лишь тишина и ожидание, словно перед бурей.
Вечернее солнце, мазок абрикосового мармелада на парижских крышах, поймало пылинки, танцующие в луче, косо падающем через окно антикварного книжного магазина. Я, человек привычки и устоявшейся грусти, просматривал корешки, ища забытый том Верлена, когда появилась она.
Не ребенок, не совсем. Скорее, искусно сделанная миниатюра, фарфоровая кукла, маскирующаяся под молодую женщину. Ее звали Аннелиза, имя, которое шептало о старых кружевах и залитых солнцем садах, а ее глаза цвета летней грозы содержали знание, которое противоречило ее возрасту. Она была, как говорят, очаровательной – качество, которое одновременно пленяло и нервировало меня.
Она плыла по рядам книг, как летний бриз, ее пальцы скользили по кожаным корешкам. Я наблюдал за ней, поглощенный неоправданным и тревожным очарованием. Она остановилась перед полкой с иллюстрированными сказками, сосредоточенно нахмурив брови.
«Месье», – сказала она, ее голос был тонким звоном, – «Вы знаете это издание Перро? Оно… полное?»
Полное. Веское слово. Было ли что-то действительно полным? Моя собственная жизнь, безусловно, казалась вечно незавершенной, преследуемой отголосками и отсутствием.
Я приблизился, привлеченный серьезностью на ее молодом лице. Книга была первым изданием, ее золотой лист потускнел, иллюстрации выцвели. «Кажется, так и есть», – сказал я, осторожно открывая хрупкие страницы. «Но эти сказки», – добавил я, понизив голос, – «редко бывают полными, не так ли? Всегда что-то остается недосказанным, что-то скрыто в тени».
Аннелиза обдумывала это, слегка наклонив голову. «Возможно», – сказала она. «А может быть, мы видим только то, что сами выбираем видеть».
Мы провели следующий час, обсуждая нюансы сказок, скрытые смыслы в волках и пряничных домиках, обманчивую природу принцев. Ее проницательность была острой, ее наблюдения проницательными. Она обладала глубиной понимания, которая казалась невозможной для человека ее возраста.
Я узнал, что она жила со своей бабушкой в маленькой квартире над кондитерской. Что она играла на виолончели и любила запах дождя на булыжниках. Фрагменты, проблески в мир, который был одновременно знакомым и совершенно чуждым.
Когда свет померк, Аннелиза объявила, что ей нужно уходить. «Merci, Monsieur», – сказала она, ее улыбка была мимолетным проблеском чего-то светящегося. «Вы сделали мой день… полным».
Она растворилась в сумерках, оставив меня стоять среди пыльных томов, в воздухе витал запах старой бумаги и невысказанных слов. Я, конечно, купил Перро. Не для историй, а для эха ее голоса, затянувшегося воспоминания о ее серых, как гроза, глазах и тревожного знания, что я на короткое мгновение оказался в орбите очень необычной звезды. Миниатюрной, тщательно вылепленной звезды, которая горела с тревожной и неоспоримой интенсивностью. Я знал, с холодом, который глубоко засел в моих костях, что я увижу ее снова. И это, возможно, была самая опасная сказка из всех.
Дождь, что заглядывает в окна души, барабанил по мостовой, множа лужи до неприличия – дешевые зеркала, отражающие ускользающее небо. Прохожие, словно пешки в его мокрой игре, суетливо дергались в поисках крыши, словно мотыльки, вспугнутые светом. Я стоял у окна, вдыхая сырой запах мокрого асфальта, когда легкое, почти призрачное прикосновение прервало мою меланхолию.
Аннелиза. Она стояла там, промокший ангел, чьи волосы, прежде тщательно уложенные в небрежную спираль, теперь слиплись и темнели от влаги. Каждая капля, стекающая по ее лицу, казалась крошечной слезой. Если бы не глаза… в которых плескалось знание, она была бы просто трогательной, как потерянный котенок. Но эти глаза… они притягивали и отталкивали, обещали откровения и таили угрозу. "Ночью, после нашей встречи", – прошептала она, и голос ее был тихим, как шелест крыльев бабочки, – "я услышала мелодию".
И только тогда я заметил ее ношу – эту неуклюжую, темную фигуру за ее спиной. Виолончель. Инструмент, так сильно напоминающий женское тело, спящее под плащом, инструмент, способный на сладостные муки и оглушительное молчание. "Я хочу показать её Вам", – добавила она, и в этом "показать" звучало нечто большее, чем просто музыкальное представление.
Она играла, а я зажег сигарету, наблюдая, как дым, этот эфемерный двойник моей собственной души, растворяется в сумраке комнаты. Мелодия расцветала, проникая в каждую клетку моего существа. Она заставляла смеяться и плакать тихими, непролитыми слезами, обнажая те уголки моей души, которые я старался хранить в тени. В ней была надежда, набегающая, как приливная волна, мощная и неотвратимая, но неизменно разбивающаяся о рифы реальности, отступающая, чтобы вновь собраться с силами и обрушиться на берег. В этой музыке я видел себя. Всю свою жизнь. От первого, смутного воспоминания о солнечном дне в саду, до последнего, горького вкуса разочарования.
На этот раз я не заметил ее ухода. Книга на столике – обложка, запыленная до шероховатости, она прикрывала томик стихов, купленный в букинистическом раю на набережной Сены. И там, небрежно, детским, почти каллиграфическим почерком – "Я приду еще".
Сегодня день, словно найденный в пыльном ларце солнечный осколок, выпал из вереницы унылых, дождевых дней, как золотая монета из дырявого кармана нищего. Проснувшись, я ощутил слабую, почти забытую щекотку предчувствия – не то бабочка трепетала под ребрами, не то заигравшийся луч солнца. Легкий, настойчивый стук в дверь прервал этот зыбкий узор полудремы. И вот она, Аннелиза, – силуэт в дверном проеме, увенчанный непомерной сумкой, словно трофей, добытый в битве с будничностью. Мысль о пошлой шутке – "Не решила ли ты переехать ко мне, ангел мой?" – обожгла язык, но я успел прикусить его. Впрочем, она опередила меня, с хитринкой в глазах произнеся: "Предлагаю сегодня немного развлечься и поиграть". "Конечно", – подумал я, – "мы могли бы рассесться за шахматной доской, и я, как обычно, тоскливо проиграю, наблюдая за ее пальцами, порхающими над слонами и пешками". Но Аннелиза, словно прочитав мои мысли, добавила: "В шахматы будет скучно, и закончится все предсказуемой ничьей".
Разминку ознаменовал чай – нежный, почти эфемерный, – и круассаны, хрустящие, как опавшие листья под ногами рассеянного прохожего. Она, как провиантмейстер, извлекла их из своей бездонной сумки, словно фокусник вытаскивает кроликов из цилиндра. Они были приобретены в той маленькой, почти забытой булочной на ее улице, где время остановилось, и пахнет ванилью и старыми обещаниями. А затем началась игра. Аннелиза предложила мне угадывать персонажей сказок, которых она искусно изображала, используя содержимое своей сумки. Это был не просто гардероб, а целый арсенал перевоплощений: платки, шляпы, перья, старые кружева, осколки зеркал, – хаотичное великолепие, способное превратить её в кого угодно. Она комбинировала их с ловкостью фокусника, то превращаясь в злую мачеху, то в кроткую Золушку, то в коварного Кота в сапогах. Над некоторыми ее перевоплощениями я хохотал до слез, над другими задумывался, пытаясь разгадать тайный смысл ее импровизаций.День уплывал, как дым от сигареты, в потоке смеха и удивления.
В тот день я подарил ей старое, почти истлевшее издание сказок Перро, с иллюстрациями, выцветшими от времени, но сохранившими очарование первой любви. Полное собрание.