Илья Рясной – Мертвяк (страница 37)

Иначе никак. Последнее время гнал Глеб от себя черные мысли. Не хотелось ему смотреть правде в глаза. Но знал, что Лесовик прав. И насчет воинства бесовского прав. И насчет того, что Бог спас. Когда он, проснувшись в то страшное утро, увидел нелюдей с двумя автоматами, как молния вспыхнула мысль — старая жизнь закончилась. Перед ним воплощенное зло. И если он выживет, то будет с ним драться.

— Ты чист душой, Глеб. Только таких я учил мудрости. И тебя научу.

— Чему?

— Быть русским воином. За державу да за народ православный сражаться. Нечисть побивать. С ней, с нечистью, сатана. А с нами, Глеб, Бог.

И началось то, что Лесовик определил как «обучение мудрости». На самом деле Глеб учился не каким-то премудростям. Он учился жить. Он будто рождался заново. Он как губка впитывал в себя уроки Лесовика.

Тот был стар. Иногда у него подрагивали руки. Иногда он по-стариковски покряхтывал. Иногда вдруг предавался излишним нравоучениям. Но когда он показывал элементы боя, казалось, будто ему восемнадцать лет. Да что там восемнадцать, даже в восемнадцать такие вещи делать никому не под силу.

Глеб учился драться. Руками, палками, мечами — всем. Учился стрелять даже из лука и арбалета, которые были в арсенале у Лесовика. А еще старенькое малокалиберное ружье. Конечно, не пистолет и не автомат, но Лесовик учил, как владеть оружием вообще. Познавший основы, душу пороха и стали, сможет пользоваться любым огнестрельным оружием — будь то мушкет или лазерная пушка. Помимо этого — тысячи премудростей войны. Начиная с того, как пули летят перед дождем, и кончая психологией противника. Как проскользнуть под покровом нота и при свете дня. Как незаметно добиться своего с наименьшими потерями. Как учуять опасность затылком и обойти ее. Учил многому, чему позавидовал бы любой спецназовец.

Учил Лесовик и другому. Как со своей душой и телом совладать. Как травами и водой лечиться. Как лес слушать. Как от дуба силу взять. Как свечение вокруг человека видеть. Как руками хворь отводить.

А еще учил справедливости. Учил, чем крепка Русь православная, как память предков чтить надо. Как надо Бога за Родину свою да за близких молить. А Глеб будто и не обучался этому, а просто вспоминал. И въедалось все не только в память — в само тело, в печенки. Навсегда.

Учителем Лесовик был строгим. Спуску не давал. По десять-четырнадцать часов в сутки изнурял испытаниями. Но при этом не ставил себя выше всех, не твердил, как восточные гуру, что учитель — это Бог и его бессловесно слушать надо. Сомневаешься в чем-то, не понимаешь — спроси лишний раз. Против твоего нутра что-то — пусть будет так. Не прав ты, сам потом свою неправоту поймешь. Главное — думать, спрашивать, постигать.

Глеб не раз задавался вопросами, кто же он такой, Лесовик, откуда он взялся, как жизнь прожил?

— Всю жизнь я воевал, — обмолвился как-то Лесовик. — С силой бесовской. С кровопийцами всех мастей. С теми, кто приходил на Русь жечь, да разор сеять, да убивать. И рука никогда не дрожала, потому как благое дело делал. И с бесами внутри себя воевал. Они не менее страшны, Глеб. У диавола тысячи лазеек, как в душу влезть и укрепиться в ней.

По обрывкам фраз понял, что Лесовик еще юнкером был, попал на первую мировую войну. И в гражданскую повоевать пришлось. Потом по миру скитался. И по Востоку, и по Западу постранствовать пришлось. Что такое Индия и Китай — не понаслышке знает. Где был, что видел — об этом Лесовик умалчивал. Говорил, если воля Господа будет да время отпущено — обо всем узнаешь. В Россию вернулся. В лагерях посидел. И в Отечественную на фронт пошел. От Москвы до Берлина — как положено. Без единой царапины. Много врагов извел. А потом пошел в монастырь грехи замаливать. Затем отшельником стал. Годы провел в молитвах. От людей ушел. Но иногда люди к нему сами приходили. Те, кому судьбой начертано это было.

— Хоть и правда на нашей стороне, — сказал Лесовик, — но времена такие ныне, железные, меч взять нужно, чтобы и себя, и людей защитить. Но все равно — в грехах душа воина. Грех это страшный — кровь лить. Если забыть об этом — так и до владений лукавого один шаг. Сам не заметишь, как грань перейдешь.

Десятилетиями собирал Лесовик мудрость земли Русской — воинскую, лекарскую. То, что пропили да утеряли по глупости своей.

— А уйдем мы. И куда все денется? — спрашивал Глеб.

— Не одни мы такие. Богу угодно, чтобы связь не прервалась. И не прервется она.

Месяц проходил за месяцем. Год за годом. И однажды Лесовик сказал:

— Пора. Не все дал тебе, что нужно было. Но время вышло.

— Почему?

— Тяжелые времена настают для Родины нашей, Глеб. Очень тяжелые. Многие о том говорят. Старцы оптинские. Провидцы святые. Да и у меня неспокойно на душе.

— Что же за времена такие?

— Такие, что покажется однажды, будто кончено все и погибла земля Русская. Иродами истоптана, иудами продана, пропойцами пропита, ростовщиками заложена, народом проспана. Не верь, Глеб. Как бы худо ни пришлось.

— Страшные вещи говорите.

— Страшные. Но не погибнуть Руси. Есть Русь земная, а есть Небесная. Есть дух наш российский. И спастись Руси силой ее воинов да молитвами праведников.

Глебу стало не по себе от этих слов. Лесовику он верил. Верил каждому его слову, как бы странно они порой ни звучали.

— А что мне делать?

— Жить. По законам Божьим. По правилам чести. Да по доблести воинской. А Господь сам тебе путь укажет. Все увидишь и поймешь. И отчаяние познаешь, и утраты, и победы. А наука моя тебе пригодится. Главное — святую Русь небесную в сердце держать. Добро со злом, а Бога с диаволом не путать. И с нечистью, не жалея живота, драться.

Следующим утром Глеб ушел от Лесовика. И больше его не видел. Не знал, встретятся ли снова. Ему казалось, что Лесовик еще жив. Два года назад прилетел на Алтай, добрался до тех мест. Нашел избу. Пустую, полуразрушенную. Лесовик ушел. Куда? Кто же знает.

А Глеб очутился там, где ему было предопределено очутиться судьбой — на войне. Произошло это просто и буднично. Возник в Москве из небытия, как привидение. Квартиру заняли чужие люди, пришлось немало побегать, прежде чем доказал, кто есть кто, объяснил путано, где находился все эти годы, и получил право опять считаться полноценным членом общества. Институт Академии наук, где раньше работал Глеб, захирел, темы, которые тогда казались, да и на самом деле были, прорывом в двадцать первый век, основами новых технологий, были прикрыты, а что можно было, за пять копеек загнано американским и немецким «братанам» — научно-техническим стервятникам, пожирающим то, что оставалось от российской науки. Глеб оказался не у дел. Подрабатывал переводами с немецкого. Вступил в Московский казачий круг. И таким образом очутился в Приднестровье. Так началась для него война. Жестокая, настоящая, без дураков, война на выживание — свое и тех, за кого ты отвечаешь.

Иногда Глебу начинало казаться, что он вплотную подходил к той грани, за которой начинается власть лукавого. Слишком много всего пришлось ему натворить на войне. Слишком много было крови, страданий. Глеб изводил себя мыслями о том, какое он имеет право отнимать чужие жизни. А потом видел политых бензином и подожженных врагами женщин из медсанбата в Бендерах, вырезанные мусульманами селения в Югославии, изнасилованных и истерзанных бандитами в Чечне детей в детском доме и труп воспитательницы, пытавшейся, беспомощно и бесполезно, прикрыть их, защитить слабыми женскими руками. И тогда понимал, что никогда ему не сойти с пути, нужно опять сжимать в руках меч. И рука его была крепка. Карал врагов без жалости. Не оставлял без внимания и своих — беспощаден был к мародерам, не допускал притеснения мирного населения. Воин дерется только с воинами.

Времена действительно были тяжелые. Нечисть и нетопыри вроде тех, что встретил он на берегу речки на Алтае и которые забрали жизнь его невесты Алены, расплодились в невиданных количествах и, казалось, лезли из каждого погреба и подвала. Бесово воинство правило бал в России, в кровоточащих, отвалившихся от нее республиках. И Глеб не видел этому конца. И часто ловил себя на мысли — не прав был Лесовик, надеясь на что-то. Россия все-таки гибнет, и ничто не спасет ее. И впадал он в страшный грех — грех отчаяния. Порой малодушно стремился укрыться от всего этого. Но ничего не выходило. От своей судьбы не уйти никому. И Глеб вновь надевал разгрузочный жилет и брал привычно и сноровисто в руки автомат…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Говорит Восьмой. Путешественник прошел через ворота, — послышалось из динамика, — С посылкой. Команда прикрытия — восемь. Два контейнера. Квитанции…

Восьмой изложил диспозицию.

— Отлично, — кивнул Артемьев, — Магомед с грузом прошел через таможню.

— И Трактор с бригадой там.

— Ну, держитесь, сучьи дети… Говорит Единица. Вариант пять, — произнес Артемьев в микрофон.

— Восьмой — понял.

— Третья группа — ясно.

— Десятый понял.

— Поехали.

Глеб повернул ключ зажигания, и автомашина ГАИ тронулась с места.

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Магомед жизнью своей был вполне доволен. Поскольку он жил как мужчина. Точнее, так, как должен жить мужчина в его представлении. А именно — воевал, убивал, насиловал, брал что хотел, мародерствовал. «Главное, не чтобы был конь, а чтобы была винтовка. Будет винтовка — будет и конь, будет и уздечка», — говаривал его отец. И Магомед был полностью с ним согласен.