Илья Рясной – Мертвяк (страница 2)
Бойцы валились на пол. Один из них, звериным чутьем почувствовавший, чем все кончится, за миг до начала стрельбы, теперь летел навстречу генералу. Пуля ударила его, но остановить уже не могла. Боец летел выпущенной стрелой. Но не успевал. Один из автоматчиков прицелился бойцу в лоб, но тот в последний момент увернулся и ногой рубанул стрелка по горлу. И упал, чтобы уже не подняться. Его противник с хрипом повалился на пол, инстинктивно нажав на спусковой крючок. Очередь прошла по потолку.
— Хорош! — усмехнулся генерал, всаживая еще одну пулю в мертвого спецназовца.
— Замочил Леху, сука, — прошептал другой автоматчик, нагибаясь над своим мертвым товарищем.
Послышался стон. Генерал подошел к одному из лежащих спецназовцев и всадил в него последнюю пулю, выбросил обойму, вставил новую и щелкнул затвором.
Помещение походило на курилку НИИ в обеденный перерыв. Только здесь витал дым не сигарет, а пороха, и запах этот был довольно неприятен.
— Проконтролируйте, — кивнул генерал еще двоим вошедшим автоматчикам, а одного пригласил жестом с собой.
Узкая металлическая лестница уходила резко вниз. Генерал и его подручный прошли по неширокому, выкрашенному желтой краской, с потеками на потолках коридору. Строителей объекта меньше всего заботил его дизайн.
«Конец сектора А. Предъявите допуск» — гласила светящаяся табличка. Здесь же стоял охранник. Уже из новых. Из сменщиков.
Часть тяжелой стены отъехала в сторону, и генерал со спутником очутились в самой сердцевине объекта. Такой же замызганный коридор.
— Направо, — кивнул генерал.
Автоматчик влетел в помещение. Генерал вошел за ним.
Теперь они оказались в лаборатории. Двое в белых халатах резались в шахматы. Еще один колдовал за клавиатурой компьютера. А в углу за стеклянным столом сидел невысокий мужчина лет сорока, в сильных очках. Он был лыс, и его голова бугрилась шишками. Кожа с нездоровым зеленоватым оттенком придавала ему сходство с ящером. Завидев гостей, он посмотрел на часы и кивнул.
— День добрый, — произнес генерал.
— Здра… — один из шахматистов приподнялся и тут же получил пулю в живот.
— Очень жаль, — произнес генерал и всадил пулю в грудь второму шахматисту.
Человек за компьютером оторвался от клавиатуры и завороженно уставился на тела своих товарищей.
«Ящер» встал из-за стола, подошел к распростертым телам, брезгливо ткнул одно носком ботинка, потом повернулся в человеку за компьютером.
— А вы, Парфентий Васильевич, нам еще пригодитесь. У вас светлая голова.
Тот закивал, не отводя от своего шефа округлившихся испуганных глаз.
— «Дача» наша, Менгель, — сообщил генерал.
— Наконец начнется нормальная работа.
— Это я вам обещаю, — усмехнулся генерал…
⠀⠀ ⠀⠀
*⠀⠀ *⠀⠀ *
Шампанское в тот вечер оказалось прекрасным, а вот вино подкачало — походило на какую-то бурду, выдаваемую за грузинские марочные вина, которой полны все ларьки. Стол был обычный — легкие закуски, икорка, пирожные. Люди пришли сюда не наедаться, а поговорить о высоком, можно сказать, о вечном. Ну и решить кое-какие свои проблемы.
— Недурственно, — произнес Семен Борисович Резников, допивая второй бокал шампанского и стряхивая его капли со старого свитера, который он носил лет десять и который стал основой его имиджа — в нем он появлялся и в правительстве, и на телевидении. Этим свитером он как бы намекал — мол, не встречайте по одежке, перед вами человек, который имеет право одеваться как Бог на душу положит. Перед вами не фирмач какой-то, а художник.
— Первый раз на такой тусовке, — восхищенно прошептал входящий в моду и получивший свою программу на телевидении поэт.
— Будешь держаться молодцом — так не в последний, — снисходительно произнес Резников, и, заложив вираж, стал пробираться к более достойным собеседникам.
Светский раут проходил на ближней даче Совета Министров «Роща». Спокойствие собравшихся охраняли ленивые, но зоркие прапорщики и офицеры Федерального управления правительственной охраны. Сборище должно было расценивать как акт общения властей и муз, но злые языки могли бы не без ехидства намекнуть, что собравшимся деятелям культуры, интеллектуальной элите нации, просто-напросто раздаются указания, куда рулить, к чему призывать и как это будет вознаграждаться — званиями ли, дотациями или временем на телеэкранах.
Два режиссера, распутного вида телеведущая, бородатый голодный поэт-песенник, известный юморист — гражданин Израиля, Эстонии и России — облепили министра культуры, уже принявшего привычную позу мудрого вещателя мудрых мыслей. Не меньшей популярностью пользовался московский вице-мэр. Хозяин же вечеринки, вице-премьер Правительства России Анатолий Чекалин скользил, как скутер, умело избегая соприкосновения с гостями. Его скольжение прервалось около Резникова.
— Видел, видел вас по телевизору, — произнес он, лениво, с демонстративным равнодушием побалтывая в стакане вино, хотя пристрастие его к горячительным напиткам было общеизвестно. — Хорошо говорили.
— Я говорил так, как велит совесть.
— Да, — рассеянно кивнул вице-премьер…
— В моей новой книге, которую я заканчиваю… — начал было Резников, но на лице вице-премьера проступила такая неприкрытая скука, что писатель оборвал фразу на полуслове.
Похоже, вице-премьер не относился к числу почитателей таланта Резникова.
Правда, бывали минуты, когда и сам Резников не уважал свой талант, а порой подумывал, что и таланта-то никакого нет, есть просто способность более-менее связно излагать свои мысли, да и то получается нудновато. Но подобные идеи посещали его вечером, вместе с ноющими болями в сердце и изжогой. А утром он поднимал кипу критических статей по поводу своих книг, хвалебных од и эссе о его творчестве, и в очередной раз убеждался, что излишне требователен к себе — тоже скорее всего от таланта да врожденной скромности.
В Союзе писателей СССР Резников возник в нужное время — после того, как прошли все знаменитые травли и были подписаны все письма, бичующие будущих классиков и кандидатов на роль гласа народной совести. А доносы на своих коллег по цеху, призывы осудить, растоптать, разбавленные просьбами о расширении жилплощади и внеочередной продаже «Жигулей» были уничтожены. В памятном девяносто первом демократические прогрессивные писатели взяли штурмом оплот «министерства литературы» и с подозрительной поспешностью сожгли бумаги из сейфа первого секретаря правления СП. Так что в новые времена Резников вошел чистым и непорочным, аки младенец. А перед собратьями по перу он получил преимущество — ему не нужно было каяться за неправильные книги, за позорное голосование, когда писатели клеймили будущего лауреата Нобелевской премии. Ему не нужно было слезливо причитать, что он был заморочен правящей идеологией и даже верил в подлые коммунистические идеи. Он накатал повесть о геноциде татарского народа в тридцатые-сороковые годы. Повесть перепечатала добрая половина толстых журналов. Она вызвала бурный поток откликов, преимущественно такого типа: «Смотрите, какими подлецами, негодяями и сволочами мы были» и «Покаемся за все». Потом появились очередные его обличения кого-то и чего-то там, затем Резников понял, что выдыхается, не может на равных выступать в гонке обличительных опусов — а с каждым месяцем в нее включалось все больше и больше народу. Там уже маячили фигуры старых литературных «генералов», спешно каявшихся в своих творениях вроде «О партии милой, родной и любимой». К тому же народ обнаглел до такой степени, что все больше предпочитал легкомысленные, пустые и Гглупые детективы и фантастику. А на толстых журналах, тиражи которых падали и падали, — не протянешь. Премию Букера — тоже не получишь. Какой выход для большого художника в такой пиковой ситуации? Один — политика.
И тут ему повезло. Его назначили председателем президентского Комитета по помилованиям. Там он развил потрясающую активность, как ангел небесный раздавая милосердие убийцам детей, насильникам и разбойникам с большой дороги. И снова его имя замелькало в газетах, а его лицо на телеэкранах. Правда, всепрощенческое милосердие немножко изменило ему, когда в девяносто третьем танки палили по «Белому дому», где собрался осажденный парламент. Тогда сдуру, испуганно тараща глаза в телекамеру, он прокричал что-то вроде «патронов не жалеть». А потом долго объяснял, что его неправильно поняли, и в его выступлении было больше иносказательности, чем конкретных пожеланий. Милосердие оказалось вещью не только почетной, но и выгодной. Гораздо выгоднее, чем вся эта писанина для толстых журналов.
— Ну как, боремся за гуманизм? — поинтересовался вице-премьер — статный, с ярко-рыжей шевелюрой, с лицом пресыщенного римского патриция, перечеркнутым глубоким шрамом.
— Боремся, — с готовностью отозвался Резников и тут же одернул себя. Пора изживать эти заискивающие нотки. Он знал за софой такую слабость, что-то вроде услужливого лакейства. Ничего не мог поделать. Манил его запах власти. Еще в старые времена тянул шелест шин черных лимузинов, шуршанье деревьев на цековских дачах. Так ведь не подпускали туда.
— Пожалуйста, — сделала книксен вышколенная смазливая официантка, предлагая вино на подносе.
Вице-премьер залпом осушил свой стакан и взял следующий. Резников тоже. Писатель проводил взором округлую соблазнительную корму официантки, еще раз подумав о том, что не так уж много он и значит в сложившейся системе. Не прочь, например, прилипнуть к такой корме, но она для рыб-прилипал покрупнее.