Илья Рясной – Барон с партийным билетом (страница 2)

Большинство моих однокашников в этом общежитии ютятся в казарменных кубриках на двадцать-тридцать человек. У меня отдельная комната. Почему? Так положено.

Обстановка в комнате напоминает мне одиночную камеру в Петропавловской крепости, куда меня беспокойная судьба профессионального революционера занесла в 1917 году на долгий месяц, до тех пор, пока в феврале не скинули царя.

Скупо здесь, сурово. Умывальник в углу, кран ржавый, но вода из него течет чистая. Стены и потолок выкрашены в ужасный коричневый цвет. Кровать железная, с шишечками – прям богатство, такие в деревнях очень любят. И матрас ничего так, упругий, из неизвестного материала. Тумбочка. Узкий, покосившийся, шкаф. Лампа под потолком без абажура, выключатель – отлично, электричество есть, значит, в этом месте был свой план ГОЭРЛО.

В углу висит полуметровое зеркало, добрая часть внизу, наискосок, сколота. Как же я упустил это из виду? С самого начала нужно было посмотреть на себя, а не любоваться на лампочку Ильича под потолком.

Останавливаюсь перед зеркалом. Всматриваюсь в отражение. Это, несомненно, я. В крайнем случае очень хорошая копия. Только годков на двадцать помоложе и чуть выше ростом, а еще – для своего возраста куда более крепкий, чем был в свое время. Мускулатура крепкая. Оно и понятно. Это фигура человека, никогда не знавшего голода и лишений.

Шрамов нет – тех, которые сопровождали мой путь в жизни, и за каждым из которых стояла своя история из жарких схваток, побед и поражений.

Глаза точно мои, по-цыгански черные, бездонные. О них легенды ходили среди басмачей. «Красный шайтан в глаза посмотрит, душу в плен заберет». Очень надо!

Одежда – о, это отдельный разговор. Темно-синие брюки и такой же пиджак, зеленая рубашка и бабочка вместо галстука. Все из какого-то легкого и, как мне кажется, очень крепкого сукна. И все бы ничего, но на рукавах какие-то кружавчики, воротник в узорах – все какое-то безвкусно затейливое. В такую мужскую одежду раньше суфражистки одевались, когда хотели привлечь к себе внимание. И шляпа еще у меня есть – с узкими полями и серебряной кокардой.

Ох, опять голова закружилась. А еще больше она идет кругом, когда я кидаю взгляд на яркий плакат-календарь с изображением какого-то рыцаря в доспехах и надписью «1979 год – удачный год для Одаренных под знаком Тельца!»

О, не хватает мне сейчас глотка чая – зеленого, ароматного, в пиале. Хотя можно и в железной кружке, лишь бы был.

Оглядываюсь внимательнее. И вижу на тумбочке ждущие меня коробки с чаем, с сахаром. Там же фарфоровая чашка с пошлым изображением сатира и нимфы. Значит, должны быть чайник и примус.

Примуса точно нет. А чайник вон, на подоконнике. И как в нем воду греть? Он из какого-то гладкого полупрозрачного материала и со шнуром-вилкой. Тут же чужая память включается. Оказывается, примусов здесь нет давно. Отмерли за ненадобностью. А чайники на электричестве.

Экспериментирую. Втыкаю вилку в розетку. Нажимаю какой-то рычажок на чайнике.

Получается! Чайник начинает урчать, потом кипеть. В итоге со щелчком выключается.

Заварка. Немножко сахара. Залить кипятком. И вот я уже маленькими глотками отведываю чай – неожиданно ароматный и вкусный. Он меня успокаивает. Помогает систематизировать мысли.

Открываю новый пласт памяти. И знаю, что там хранится что-то донельзя мерзкое.

Так и оказывается. Я, еще недавно старый большевик, непримиримый боец с басмачами… Теперь я барон!

Тьфу, так опозориться на старости лет!

Правда, на настоящего эксплуататора не тяну. Барон по воспоминаниям какой-то вшивый. Почти разорившийся.

Даже не это плохо. Мало ли мы баронов видели, некоторые даже стали нашими советскими людьми, притом достаточно важными. Но то, где я оказался… Это был мир замшелого феодализма с элементами самой оголтелой капиталистической эксплуатации.

Кстати, как барона зовут? Еще слой памяти вскрыт. Чернобородов Иван Александрович. Собственно, имя и отчество остались мне с прошлой жизни, только фамилия другая. Там я был Чернобровым – это близко, но все же не то.

Какой-то абсурд творится. Я ущипнул себя еще сильнее. И едва не вскрикнул. Весь в синяках завтра буду, а толку никакого. Реальность не желала пропадать.

Как же я здесь оказался? И зачем?

Товарищ Альтерман, мой старый партийный соратник, одно время увлекался мистикой, масонством, и на полном серьезе, правда после стопки доброго самогона, утверждал, что ничто не происходит просто так. У всех событий и поступков есть назначение.

И какое тут у меня назначение? Я в чужом теле. Притом паршивого аристократа с большими проблемами. Даже не принес с собой ничего из моего мира.

Не принес? Я ощутил жжение на груди. Хлопнул по карману. Нащупал знакомый и такой родной квадратик. Неужели?!

Замер на миг. Потом, не веря в свое счастье, вытащил из нагрудного кармана пиджака небольшую книжечку.

Мой партбилет! Частичка красного знамени моей партии!

И что-то в нем было необычное. Будто шел от него какой-то загадочный свет. Показалось?

Я выключил электролампочку, погрузив комнату в темноту. И убедился – книжечка действительно светилась золотистым светом. И еще от нее будто исходили волны силы, которые вливались в меня. Добавляли уверенности в себе и ясности ума.

Отлично, товарищи! Мы еще повоюем!..

Глава 3

Я за партой – обычной такой, скошенной, с подставкой для ног. Только дырочки нет для чернильницы – как я понял, чернилами здесь не пользуются уже давно.

Смешно, конечно. Я, здоровая каланча – и за школьной партой. Как рабфаковец какой. Значит, зря я считал, что мои университеты давно пройдены.

Сижу я на первой парте, что уже плохой признак. Насколько осведомлён о школьных порядках – на первой парте сидят зубрилы или те, кто не отвоевал себе место подальше. Потому как тут не спишешь, и вообще весь на виду у строгого учителя.

Покопался в памяти. От использования чужой памяти у меня начиналась головная боль, так что сильно злоупотреблять этим нельзя. На основные моменты я должен знать незамедлительно, даже расплачиваясь резкой болью в висках.

И правда, мой предшественник относился сразу к двум презираемым школьным категориям – зубрила и изгой. Потому и на первой парте, весь на виду, как мейсенский фарфор в серванте.

Класс как класс – обычная школа, двадцать парт, тридцать пять учеников в классе. И один учитель.

Стены завешаны портретами с какими-то по большей части незнакомыми лицами, плакатами с неизвестными мне цитатами местных мудрецов – кроме Аристотеля с Платоном и Френсиса Бекона ни о ком не слышал. Ни тебе привычного Маркса с Энгельсом, ни даже иудушки Троцкого и Льва Толстого с Пушкиным. Это плохо. Привык я к ним ко всем.

В общем, школа как школа. На институт не тянет, хотя учатся здесь и великовозрастные балбесы. Название странное – Филармония Мистериума. Почему школа названа Филармонией? Почему не консерваторией? И на каких музыкальных инструментах здесь играют? А кто их, феодалов, разберет!

За спиной сидят мои соученики. Хорошо, что я на первой парте и могу не смотреть на них. А то морозец так и ползет по коже, точнее, не по коже, а по моему малодушию.

Меня всегда учили, что есть четыре расы – красная, желтая, белая и черная. В классе же сейчас внимали учителю и синие, и зеленые, и ярко-оранжевые. Будто кто-то украл краски и хаотично, без разбора, выкрасил физиономии тех, кто под руку подпадется.

Хотя, это, конечно, значения не имеет. Потому что настоящий коммунист – он интернационалист. Или интеррасист – даже не знаю, как теперь сказать. Ладно, синие, оранжевые – нам без разницы. Лишь бы человек был хороший… Правда некоторые одноклассники не слишком на людей походили. Низкие лбы, выступающие клыки, поросячьи злобные глазки. Так что правильно мороз по коже ползет. Есть для того основания.

Ладно. Принимаем все как данность. А что с этим делать – разберемся потом.

Со мной за одной партой сидит девушка. Зовут Таласса. Она на человека похожа. Была бы. Если бы не была совсем зеленая – в прямом смысле. Смирно положила руки на парту, спину выпрямила, ест глазами учителя – идеальная гимназистка.

Учитель был худой, мелкий, в узких брюках, сером сюртуке и в оранжевом галстуке на белой рубашке, с вытянутым лицом, постоянно поводящий носом из стороны в сторону и очень похожий на подвальную крысу. Предмет его был странный – «Сакральные основы сословного устройства». Чего тут сакрального? Просто паразиты подмяли под себя общество и жируют. Но учитель считал иначе.

Он, нависая над учительским столом и уперев в него мелкие кулачки, монотонно бубнил об историческом периоде оформления нынешнего дворянства во времена царя Иоанна Четвертого. Именно тогда было Большое Зарево, о природе которого никто ничего не знает до сих пор. Именно тогда начали открываться врата-порталы. И именно тогда молодой царь Иоанн погиб при закрытии такого вот портала, после чего воцарился благословенный богами и беззаветно любимый подданными боярский совет видных родов, который и избирает до сих пор Императора. Но прошло еще много времени, пока высшие сословия окончательно приобрели нынешний вид, впитав всех одаренных и выдавив всех бездарей.

– Уважаемый учитель, разрешите вопрос вне темы истории? – донесся ломкий мальчишеский голос с галерки.