Илья Петрухин – Устье КНИГА 1. КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ УСТЬЯ (страница 1)

Илья Петрухин

Устье КНИГА 1. КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ УСТЬЯ

Акт 1 Глава 1

Полярная ночь съела границы мира. Неба нет, земли нет — только серая кипящая мгла, в которой снег не падает, а режет горизонталь, как дробь. Ветер здесь не дует — он дышит чьим-то предсмертным хрипом, обдирая лёд до костяной гладкости.

Илья, старый рыбак в тулупе, проеденном солью и годами, работает буром. Каждый оборот — скрежет, от которого ноют запястья. Он давно не чувствует лица, только тяжесть в груди, там, где сердце уже не бьётся, а тычется, как заяц в силке. Лёд поддаётся с неохотой — толстый, материковый, рождённый ещё до него, Ильи.

Треск.

Глухой, живой, не от бура. Лёд лопнул сам — и снизу, из черноты, толкнулась вода. Тяжёлая, маслянистая, она выползла на край проруби и замерла, облизывая сапоги.

Илья опускает фонарь. Жёлтый луч ныряет вниз, шарит по илистым стенкам, и вдруг — натыкается.

Пальцы.

Маленькие, тонкие, восковые под водой. Сцепленные в замок. Большие — поверх, мизинцы чуть отставлены. Илья знает этот жест. Он видел его раз в жизни, у постели умирающей матери. Тогда она так же складывала руки — не прося, а уже прощаясь.

Вода чуть колышет кисть. На запястье — синий шарф. Шерстяной, с бахромой, завязанный узлом. Узел не развязывается. Его затягивали наспех, с мокрыми пальцами, на холоде.

Илья крестится. Размашисто, не глядя, шершавым пальцем касаясь лба, живота, плеч. Не кричит. Не может — ветер украл голос ещё на первом часу.

Он отступает. Один шаг. Второй. Садится на лёд — тяжело, как подрубленный. Тулуп хрустит, принимая его.

И он сидит. Смотрит на воду. Вода смотрит на него.

Полярная ночь не кончится.

Он сидит на льду. Тулуп уже принял холод, и теперь холод принимает его — медленно, ласково, как своё. Ветер зашивает рот снежной ниткой.

Но рука лезет за пазуху.

Там, у самого сердца, где тулуп протёрт до заячьего мездряка, лежит телефон. Старый, в силиконовом чехле, потрескавшемся по углам. Илья нашаривает кнопку — боковую, ту, что включить экран. Палец не гнётся, ноготь синий.

Телефон засветился. Бледно, как рассвет, которого не будет.

Илья тычет в цифры. Три раза. Сто двенадцать. Символы расплываются перед глазами — то ли слёзы, то ли наледь на ресницах. Он не слышит гудков. Ветер ест звук.

— Алло. Служба спасения.

Голос далёкий, чужой, похожий на гудение проводов зимой. Женский. Или мужской — непонятно.

Илья открывает рот. Из горла выходит не звук, а хрип — сухой, пергаментный, как шорох крыльев летучей мыши в подполе.

— …ребёнок.

— Вас не слышно. Повторите.

— Ребёнок, — говорит он уже громче, но голос всё равно чужой, не свой. Словно кто-то другой говорит его ртом. — Подо льдом. Руки. Пальцы.

— Вы в каком районе? Назовите ориентиры.

Илья молчит. Ориентиры? Тьма. Ветер. Снег, который летит горизонтально. Трещина на льду, похожая на старую молнию. И река — глухая, чёрная, с пальцами на дне.

— Мужчина? Вы слышите меня?

Он смотрит на прорубь. Фонарь ещё горит там, внизу, упираясь жёлтым лучом в сомкнутые детские ладони. Синий шарф колышется — медленно, как водоросль в безветрие.

— Илья я, — говорит он вдруг. Просто так. — Илья Егоров. Из Сосновки.

— Илья, не отключайтесь. Сейчас переключу на диспетчера по вашему району.

Треск в динамике. Шипение. Потом новый голос — резче, ближе:

— Что у вас, мужчина? Говорите чётко.

Илья сжимает трубку так, что пластик хрустит.

— Пальцы нашёл. Подо льдом. Детские. С синим шарфом на руке.

Пауза. Долгая, как вся полярная ночь.

— Синий шарф? — переспрашивает диспетчер. И голос вдруг меняется — теряет казённую гладкость, становится человечьим, почти шепотом. — Скажите… узел как завязан?

Илья закрывает глаза.

— Простой. Сверху петля, концы вниз.

Тишина. Ветер воет в трубе невидимого телефона.

— Ждите, Илья. — Диспетчер уже не говорит — дышит в трубку. — Там… наряд уже выехал. Только вы не смотрите больше. Отойдите.

Но Илья не отходит.

Он сидит на льду, прижимая телефон к уху, и смотрит, как фонарь в глубине начинает мигать — садится батарейка. И в этих судорожных вспышках пальцы под водой кажутся живыми. Шевелятся. Молятся.

Синий шарф обвивает запястье — как чья-то последняя надежда, затянутая узлом намертво.

Илья крестится снова. Уже не размашисто, а мелко-мелко, по-старообрядчески, двумя перстами.

— Господи, — говорит он в снег. — Господи, да кто ж тебя, родимого, под лёд-то пустил…

Через час.

Полярная ночь даже не думает светлеть. Просто ветер чуть стихает, и снег начинает падать не горизонтально, а как положено — сверху вниз, устало, без надежды. Илья не встаёт. Он примерз к тому месту, где сел — тулуп прихватило коркой, под собой он чувствует холод, который уже не жжёт, а убаюкивает, как бабушкины руки на отходной.

Сначала он слышит их за версту. Не сирену — здесь сирены не ездят, только собаки на цепях да редкие трактора. А хруст. Частый, жёсткий, армейский. Много ног. Много чужих ног на льду, который помнит только его, Ильины, валенки.

— Мужчина! Руки не поднимать! Сидеть!

Голос из мегафона — железный, расплющенный морозом. Илья даже не вздрагивает. Ему уже всё равно. Ему уже давно всё равно, просто раньше он этого не замечал.

Свет. Не фонарик, нет. Прожектор — синий, мигающий, слепящий. Садится на лицо, на прорубь, на телефон, который выпал из ослабевшей руки и лежит на льду экраном вверх, показывая «11% заряда» и одну пропущенную минуту разговора с диспетчером.

Человек в чёрном. Потом ещё один. Потом ещё три. Один с карабином, двое с рулетками, один с камерой, один — в штатском, в длинной чёрной куртке с поднятым воротником. У него лицо плоское, серое, без возраста — такое бывает у следователей на Севере, где ветер обтачивает черты, как гальку.

— Илья Егоров? — спрашивает он. Без мегафона. Близко. Присаживается на корточки, но не касается льда, держит дистанцию.

Илья кивает. Шея не слушается — хрустит, как сухая ветка.

— Поднимитесь. Медленно.

Поднимается. Ноги не чувствуют. Валенки примерзли намертво, приходится отдирать себя от земли — чавкающий звук, тошнотворный, как разрыв сустава.

Вокруг уже копошатся. Один снимает на камеру прорубь, другой ставит оранжевые вешки — метрах в десяти, не ближе. Третий расстилает рулетку, четвёртый достаёт бензорез. Периметр обозначают синтетической лентой с косой полосой — её треплет на ветру, но держится.

— Не подходите близко, — командует кто-то. — Группа водолазов через пятнадцать минут. Всем отойти от проруби.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.