Илья Петрухин – Сага о Двух Закатах (страница 1)

Илья Петрухин

Сага о Двух Закатах

Глава 1

Стоял апрель 1961 года. Токио, украшенный багровыми знаменами с хризантемой, гудел. Город праздновал не просто 60-летие императора Хирохито, но и величайшую победу в своей истории — день, когда японское знамя было водружено над Красноярском, окончательно закрепив раздел бывшего советского колосса. Воздух был пропитан запахом сакэ и триумфа, но двадцатичетырехлетний Юкио Танака чувствовал только тяжесть в груди.

Он шел сквозь ликующую толпу, держась ближе к стенам зданий, подальше от всеобщего безумного веселья. В его студенческой форме — строгом черном мундире с высоким стоячим воротником, идеально отглаженном, но уже слегка влажном от весенней духоты — он казался чужеродным элементом. Юкио был худощав, но не болезненно, скорее той поджарой, цепкой худобой, которая свойственна людям, привыкшим много думать и мало есть. Его рост для японца был чуть выше среднего, но он сутулился, словно пытался стать незаметнее, спрятаться от мира, который требовал от него слишком многого.

Лицо его было бы совсем юным, если бы не глаза. Ровный пробор разделял жесткие черные волосы, коротко стриженные по имперскому образцу. Кожа была бледной — не аристократичной, а той нездоровой бледностью человека, который последние ночи проводил не во сне, а за учебниками по экономике оккупационных зон и картами восточных территорий. Скулы острые, челюсть упрямая, но губы плотно сжаты в полоску, выдавая внутреннее напряжение.

Главное в его облике — это взгляд. У выпускников Токийского университета, лучших из лучших, обычно взгляд бывает горящим или надменным. У Юкио же он был спокойным, выжидающим и глубоко усталым. Глаза цвета темного ореха смотрели на флаги, на портреты императора и ликующие лица с легкой отстраненностью этнографа, изучающего чуждую ему культуру.

Он нес в руке кожаный портфель, в котором лежало предписание. Перевод во Владивосток. Должность заместителя управляющего городом и всем Дальним Востоком. Для любого другого выпускника это была бы головокружительная карьера — прыжок выше головы, пропуск в элиту. Но Юкио сжимал ручку портфеля так, что костяшки пальцев побелели. Он знал, что такое «подарки» судьбы в Японской империи, раскинувшейся от Хоккайдо до сибирских рек.

«Заместитель» в системе, где всем заправляли военные губернаторы и кланы кэмпэйтай, означал лишь одно: он достаточно умен, чтобы быть полезным, и достаточно незнатен, чтобы его было не жалко в случае беспорядков на диких, неспокойных территориях за Уралом.

Его походка была ровной, почти механической. Юкио не радовался победе, потому что в свои 24 года он уже усвоил главную истину этой новой эпохи: политические границы меняются быстрее, чем успевают высохнуть чернила на договорах. Пока его сверстники славили «Золотой век Токио», он думал о том, как будет налаживать поставки угля из разоренного Красноярского края и удерживать тихоокеанские штаты (осколок бывшей Америки) от провокаций на морских границах.

Он был вежлив, замкнут и смертельно опасен той тихой, методичной опасностью человека, который не тратит слов зря. Сейчас же он просто шел домой собирать вещи. В комнате общежития его ждал только старый отцовский калькулятор, стопка запрещенных вольнодумных стихов Бодлера на французском, который он выучил тайком, да поношенный западный костюм. В новой жизни, на новом посту, от всего этого придется избавиться. Юкио Танака готовился стать пешкой в большой игре, но в глубине его спокойных глаз тлела уверенность, что пешки, дожившие до конца партии, иногда становятся ферзями.

Юкио толкнул калитку. Ухоженный дом в центре Токио — это был не просто дом, а статус, оставленный отцом. Кихэй Танака, человек, чье имя теперь произносили только шепотом, когда думали, что Юкио не слышит, уехал в Маньчжурию в конце тридцатых осваивать новые территории и пропал без вести в суматохе передела мира. Дом же каким-то чудом уцелел, пережив и бомбежки (когда американский рейх еще пытался бороться), и послевоенные переделы. Теперь он стоял молчаливым памятником тому, что было до великой победы.

Сняв туфли у порога, Юкио аккуратно поставил их на ступеньку — носками строго к выходу, как учили с детства. Внутри пахло деревом, старым шелком обоев и… едой. Теплый, маслянистый, глубокий запах, который всегда умела создавать только мать.

— Я дома, — тихо сказал он, хотя звук его голоса в тишине прихожей прозвучал почти как нарушение этикета.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.