Илья Петрухин – Осовец. Книга 4: Зима в кольце (страница 5)

Другие раненые поворачивали головы. Те, кто мог, приподнимались на локтях. Те, кто не мог, просто смотрели — туда, где в полумраке стояла хрупкая фигура в солдатской шинели.

И в их глазах, потухших от боли, от гноя, от бесконечных перевязок и бессонных ночей, появлялось что-то новое. Слеза.

Не стыдная, не горькая. А светлая. Такая, какую проливают над старой фотографией или над письмом из дома. Она даровала им не исцеление — она даровала им кусочек дома. Кусочек памяти. Кусочек того мира, где не было ни снарядов, ни ампутаций, ни лазаретной вони.

Мир, где была мама. Где была ёлка. Где пахло пирогами и хвоей.

Она дала им это. Она, чужая, с китайским лицом и странным акцентом, стала для них в эту ночь чем-то большим, чем сестра милосердия. Стала ангелом. Не тем, что с крыльями и нимбом, а настоящим — уставшим, замерзшим, но всё ещё поющим.

Песня затихла окончательно. Последняя нота растаяла в холодном воздухе, унесённая невидимыми токами сквозняка. Ли Цзи стояла неподвижно, опустив руки. Потом, словно очнувшись, поправила одеяло на солдате — машинально, привычным движением, каким мать поправляет одеяло на спящем ребёнке. Мальчик не открыл глаз. Его губы чуть шевелились во сне, складываясь в неслышное слово. Может, «мама». Может, «спасибо».

И она обернулась.

Её взгляд упал на Кирилла — и в нём не было того, чего он ожидал. Не было смущения. Не было испуга от того, что её застали за чем-то сокровенным. Не было привычной профессиональной маски, которую она надевала, как халат.

В её глазах была глубокая, бездонная печаль.

Такая, какая бывает у человека, который видел слишком много смерти и слишком мало чудес. И вместе с ней — уязвимость, которую она никогда ему не показывала. Никогда. Даже в ту ночь, когда они лежали в обнимку на его топчане, даже тогда она сохраняла какую-то внутреннюю крепость, какую-то стену, за которую не пускала никого.

Сейчас стена рухнула.

Она не ожидала свидетелей. Она пела не для него, не для коменданта, не для истории. Она пела для того мальчика, для себя, для Бога — если он вообще существовал в этом ледяном аду. И то, что Кирилл видел сейчас, было самым настоящим, самым неприкрытым её лицом.

Лицом женщины, которая устала быть сильной.

Кирилл медленно, боясь спугнуть её этим движением, сделал шаг вперёд. Потом второй. Он шёл между койками, и раненые провожали его взглядами, но он не замечал их — только её. Всё только её.

Он остановился в двух шагах. Достал из кармана своё подношение — банку тушёнки, пачку бинтов. Протянул.

Голос его, когда он заговорил, был сиплым — то ли от мороза, то ли от того, что комок застрял в горле.

— Это… для вас. И для них.

Она молчала. Смотрела на его руки, на банку, на бинты. Потом подняла взгляд — и взяла. Её пальцы, тонкие, длинные, коснулись его ладони — случайно или намеренно, он не мог бы сказать.

Они были ледяными.

Даже в его шинели, даже после того, как она пела, даже в переполненной людьми палате — её руки оставались ледяными. Холод въелся в них за годы, за десятилетия, и никакая печка не могла его победить.

Но сейчас, когда её пальцы лежали на его ладони, Кириллу показалось, что он чувствует не холод. А тепло. Иное, не физическое. То, что шло откуда-то изнутри, из той глубины, которую она открыла ему в этом взгляде.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.