Илья Павлов – Облачно, местами «Град» (страница 4)

Пробиваясь сквозь ветви деревьев, запутываясь в кустарнике, первый, еще не горячий лучик солнца, играя, нежно лаская лицо, заглянул под закрытые веки, спугнул сон. Медленно просыпаюсь, сознание как будто накатывается, выплывая из дальних, никому не известных, тайных уголков мозга.

Где мы? Память возвращает в реальность. Тело, еще секунду назад легкое и отдохнувшее, снова наливается усталостью.

С поля доносится шум работающего комбайна, гул подъезжающих машин. Окончательно проснувшись, я потянулся. Усевшись на спальнике, подогнув ноги, огляделся: большое поле, засеянное пшеницей. Уже отяжелевшая от спелого зерна, слегка коричневатая, она колосится, купаясь в утренних лучах солнца, переливается золотом. Комбайн разворачивается на краю поля, проезжая мимо нас, оставляет за собой облако зерновой пыли. Запах соломы и свежей пшеницы легким дуновением ветерка подлетает к нам.

Ранее утро, хлеборобы уже в поле. Второй год войны, линия фронта недалеко, а люди выращивают здесь хлеб. Думаю, они понимают, что очень рискуют. Ведь были случаи, и не один, когда трактора принимали за танки, а может, и специально по ним стреляли, чтобы запугать народ, посеять в их душах страх. Но, как и в годы Великой Отечественной войны, эти люди, достойные своих дедов, что бы ни происходило в мире вокруг них, собирают урожай. О них, как прежде, мало пишут, мало говорят. Порой мы даже не задумываемся, насколько важна их работа.

Хлеб для бойца очень важен, он дает силу. «Хлеб нужен фронту, как оружие!» Помню этот плакат, встречавшийся мне на страницах какой-то книги: русский мужик, с волевым морщинистым лицом, с аккуратной бородой и густыми усами, одетый в косоворотку, зачерпывает двумя руками зерно из мешка. Вспоминается блокадный Ленинград, когда в самое трудное, голодное время на человека выдавали всего 125 граммов хлеба. Сколько это? А это – всего лишь маленький кусочек хлеба, испеченный из целлюлозы, жмыха, хвои и ржаной муки. Конечно, проблема была с доставкой муки в город, но, в целом, по стране так же ощущался дефицит. В ночь, когда фашистская Германия напала на Советский Союз, вагоны с зерном еще пересекали границу, уходя на Запад. С немцами был договор – зерно в обмен на станки. Полагают, что Сталин до самого конца не верил, что Гитлер нападет, и ничего не сделал, чтобы предотвратить катастрофу. Огромное количество расположенных вблизи границы складов с зерном достались врагу.

С началом войны всю технику, сколько-нибудь пригодную для нужд армии, забрали у хлеборобов. Мужчины добровольцами уходили на фронт. В тылу остались женщины и дети. На их плечи легла непосильная задача – пахать и сеять. Впрягаясь в плуг по шесть – восемь человек, они пахали поля. Трудились бессонными ночами, когда надо было обмолотить зерно до дождей. Ногами, сбитыми в кровь, руками в одеревеневших мозолях, они добывали так нужный для страны хлеб. Сейчас представьте себя или свою жену и ребенка, проснувшихся еще до рассвета. После скудного завтрака, а может, и без него они, одетые в мешковатую одежду, идут на поле. С такими же, обессилевшими от тяжелого труда женщинами и детьми впрягаются они в плуг и медленно начинают его тянуть. А впереди непаханые, бесконечные гектары земли. Даже подумать об этом страшно!

Каждый раз, оказавшись на новом направлении, на новом месте, задумываешься: а что было тут во времена ВОВ, как выживали люди, как освобождали эти земли?

В этих краях в 1941 году развернулись трагические события. Еще в июле здесь, должно быть, так же, как сейчас, колосилась нива, клонилась к земле отяжелевшая от золотого зерна пшеница, а уже в октябре фашистские войска неожиданно ворвались в Бердянск, в город вошли танки и пехота, прибыла карательная зондеркоманда. Всему населению, конечно, эвакуироваться не удалось, начались аресты и массовые расстрелы. Что интересно – бургомистром города был назначен учитель немецкого языка местной школы.

Ярость, с которой фашистами уничтожалось население, была почти такая же безудержная, как ярость современных укронацистов: за два года оккупации больше шести тысяч человек погибли от рук немецких захватчиков. Современные украинские нацисты, с чудовищно напоминающими символику вермахта шевронами, действуют почти как их предшественники: не жалеют население и минируют поля, чтоб люди не могли вырастить себе хлеб – тактика выжженной земли во всей красе.

И теперь на освобожденных территориях, как 80 с лишком лет назад, крестьяне, памятуя, что хлеб – всему голова, работают, несмотря ни на что, за себя и за того парня.

Комбайн убрал последнюю полоску пшеницы и неспешно уехал. Пыль, словно мелкие сверкающие блестки, горстью брошенные в воздух, медленно осела. Поле стало пустым.

Глава 4

– Ну, что ж теперь мы будем делать? – сказал Тарас, смотря прямо ему в очи.

Но ничего не знал на то сказать Андрий и стоял, утупивши в землю очи.

– Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

Андрий был безответен.

– Так продать? Продать веру? Продать своих? Стой же, слезай с коня!

Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни жив ни мертв перед Тарасом.

– Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! – сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.

Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев – это было имя прекрасной полячки. Тарас выстрелил.

Неспеша двигаясь по грунтовой дороге, мы идем в поселок. Проснувшись, ребята решили, что нужно купить что-нибудь из еды, воду. Под ногами – засохшая, черно-серая, потрескавшаяся земля, накатанная колея, по обочинам – невысокая, густая, зеленая трава. Шагая, забываешь, что ты на войне: над головой ясное, голубое, с легким оттенком белого небо, свежий утренний воздух, запах травы и пшеницы – дышится легко.

– Пацаны, а кто-нибудь из вас был на море? Я не был! – заговорил Шипа.

– Так в чем проблема? Нам ничего не мешает дойти и искупаться. Думаю, до него метров пятьсот – семьсот, идем?

– Конечно!

Улица, ведущая к морю, удивила своей простотой и бедностью: старые дома и покосившиеся заборы. Эти места не были разрушены боевыми действиями, все, что мы видим, было и до СВО.

В России в небольших поселках и деревнях на берегу моря такие улицы всегда заполонены магазинами и кафешками, но тут по пути мы встречаем только маленькую лавку, устроенную в одной из комнат частного дома. Уже подходя к морю, замечаем огороженную невысоким заборчиком, укрытую от солнца деревьями площадку, видимо, это было кафе. Дорога уходит вниз, по бокам вырастают коттеджи с высокими, трехметровыми, заборами. Постепенно сужаясь, улица превращается в узенький переулочек, выходящий на берег Азовского моря. Красивый песчаный пляж, огороженный природой огромными валунами, простирается вдаль. Солнце, балуясь, играет лучами, переливаясь на чуть заметных волнах. Людей почти нет, лишь несколько военных расположились вблизи воды. Скидывая одежду, ступаешь на теплый песок. Набегающая легкая волна прохладой остужает уставшие ноги. Набрав воздух, задержав дыхание, ныряешь – миллионы маленьких иголочек, приятно покалывая, пробегают по телу, чувствуешь, как прохладная вода остужает голову. Выныриваешь – и вот уже солнце светит прямо в глаза. Жмуришься, стряхивая воду, и снова, набирая воздух, погружаешься. Ощущение невесомости, легкости и свободы растекается по телу…

В окрестности поселка весь день прибывали подразделения: пехотные и штурмовые батальоны, гаубичные и минометные дивизионы, обоз, везущий боеприпасы. Параллельно с нами двигается еще несколько бригад, так же спешно перебрасываемых на направление Работино.

День прошел в приготовлениях к марш-броску: осматривали и подготавливали машины, укладывали и перетягивали вещи, закрепленные на бээмках. Ранним утром следующего дня, пока не рассвело, колонна, вытягиваясь вдоль полей, готовилась отправиться в путь.

В кабине «Урала» три человека: в полном обмундировании, в бронежилетах, с автоматами. Тесно – не пошевелиться. Машины то и дело продвигаются вперед, запуская опоздавших, пытающихся вклиниться в строй. Вокруг кромешная темнота, и лишь полоска тускло светящихся фар машин, будто новогодняя гирлянда, раскинутая на длинном заборе, выдает наше присутствие.

Шумят рации, командиры суетятся, отдавая команды, подгоняя «уснувших», формируют колонну:

– Ну, что стоишь?! Давай, давай, проезжай, двигайся, не задерживай!

«Урал» завелся. Грозно зарычал мотор, туго хрустнула передача. Чуть дернувшись, «Град» медленно покатился вперед, тут же затормозил перед впереди стоящей БМкой, пшикнул воздух, освобождая тормоза. Пробка растянулась на километры.

Для противника такая вереница из боевых машин – сладкая цель. Все это понимают, стараются все делать быстро, реже включать фары, чтобы не демаскировать себя. Фронт недалеко, расслабляться нельзя: фашистам «западные друзья» поставили дальнобойные ракеты, поэтому мы находимся в зоне поражения.

В рации прозвучала команда:

– Начать движение!

По строю побежал звук запускающихся двигателей, стоящая перед нами машина медленно покатилась вперед, наш водитель Саня-Белаз, держась за руль, немного отклонившись назад, натужно выжал сцепление, толкнул рычаг переключения передач и сказал: