Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 40)

К тому времени, когда Кира выехала на равнину, уже несколько часов как должно было светить солнце. Кира увидела кусок голубизны и солнечный свет, который тяжело падал с неба и казался таким же материальным, как капли дождя. Похоже, это было на северо-востоке, и пока Кира размышляла, почему слово «северо-восток» вызывает у нее противоречивые чувства, все погасло. Ее догнал шторм. Она выжала газ и выехала на объездную вокруг Краснодара.

Дворники скрипели по лобовому стеклу. У Киры на репите играла Brutus, и эти черные бездушные палки то и дело попадали в такт, что позволяло Кире принимать их за фанатов постхардкора, и она махала правой рукой вместе с ними, как будто все это был гребаный метал-концерт. «All alone, — все, что слышала Кира. — All alone. All alone».

Она пролетела камеру на скорость с «козой» и языком до подбородка, но потом вспомнила, что у нее нет денег на штрафы, и замедлилась. Дождь мельчал. Кира проехала Ростов-на-Дону, где дороги еще были сухими, и тогда перестроилась в правую полосу и ехала девяносто километров в час, давая всем себя обогнать. В боковых зеркалах наливался грозовой фронт. Его тень лежала на дороге. Впереди ехала газелька, и во всю ширину багажного отделения тянулась красная надпись: «ВАМ ВЕЗЕТ».

— Мне везет, — повторяла Кира вслух. — Мне везет. Петрович. А. Петрович, вам везет — а мне?

Заорал гудок, газель скользнула влево, и Кира увидела, как три военные машины с противоракетными панцирями, или что бы то ни было, выехали с обочины, и Кира неслась на них, в то время как они только трогались.

Кира вывернула руль, не проверив, есть ли кто-то на соседней полосе, и ей повезло, что там никого не было. Иначе здесь бы она и кончилась. Кира думала об этом, и ток ходил по ее рукам. Она хотела избавиться от этого ощущения, от этого воспоминания, от этой реальности, и дорога представлялась ей единственным, что способно помочь. Мне везет, мне везет, мне везет. Десять, двадцать, сто километров. Кире казалось, что кто-то сидит за ее креслом. Она хотела оглянуться и проверить, но не могла пошевелить головой. Кира давила на газ.

Грибов не было. Ни маслят, ни подберезовиков, ни белых. Зина нашла пару груздей, но с груздями надо было возиться, а она это не любила, так что не стала их срезать.

Она выходила рано утром и возвращалась через несколько часов с пустой корзиной. Зина не любила, когда получалось вот так. В августе должны идти грибы. В конце ноября должен ложиться снег. Снег для посевов как одеяло. Не будет снега — не будет урожая. Не будет урожая — нечем будет кормить животных. Помрут животные — помрут и люди. И вот прошел август, а грибов все нет. Зима теперь непонятно какая. Лето не пойми что. Все черт-те что.

Зина особо не выходила из дома. Вот только за грибами. Раз в неделю до сельского продуктового. Иногда заходили соседки. Делились, у кого кто умер, кто женился, кто родился. Люба заезжала раз в месяц. С ней тоже говорила. Все про то же. Ну еще сплетни всякие. Люба все знала и все бы Зине рассказала, но Зина не спрашивала, потому что не любила сплетничать. Когда Люба начинала что-то такое, как вот в прошлый раз, мол, Пашка, Петровны сын, в карты проигрался, контракт подписал, чтобы долги раздать, — Зина махала на нее и говорила: «Ладно, ладно, не люблю я уши греть». Люба все равно продолжала. Она пока сплетню из себя не выговорит, вся дерганая. Зина слушала, потом Люба уезжала, и Зина включала телевизор и садилась вязать.

Столько концертов стали показывать. Столько передач про литературу. Театр. Но главное — концерты. Все такие красивые. Молодые. Хорошо поют. Зина иногда ходила на почту и брала журнал про звезд, чтобы почитать о них. На экране-то одно видишь, а в жизни человек всякий может быть. И вот да, всякие они. Всякие. У всех интрижки, какие-то голые вечеринки, дома за границей.

Чего вот они, не понимала Зина, такие красивые, такие талантливые — и так всё спускают куда-то. Ей нравилось иногда такое почитать, но потом она вся внутри скукоживалась. В зеркало посмотришь — такая же. Но в глаза глянешь, а там человека все меньше. Крохотный человек. Мелкий. Сразу тревога берет. Пусто, и сердце по этой пустоте мечется.

— Прости, Господи, грешную, — шептала она. — Прости рабу твою. Легкая я на соблазны. Смертная. Сама не вижу, куда иду. Думаю, что за хорошим, за человеческим — за человеком, а прохожу и вижу: нет, мелкое меня привлекло. Соблазны. Пути различить не умею. Потерянная я.

Она чувствовала, как грудь раскрывается. Не от слов, а самой настройки частоты. Будто ее тело — только крыша телескопа, и вот она отъезжает, и гигантский стеклянный глаз может теперь вглядываться в глубины космоса. Только Зина ничего не видела. Не было лица. На обратной стороне век темнела беззвездная ночь. Может, и не телескоп тогда в ней. В новостях показывали сюжет про то, как ученые в поисках внеземной жизни передают сигналы с музыкой и фильмами. Зине представлялось это чем-то вроде всечеловеческого крика «Ау!» во Вселенную. Она делала что-то похожее. Она не говорила с Богом. Для разговора нужен ответ, а она никогда его не получала. Может, она действительно не телескоп, а радиопередатчик и просто повторяет этот исходящий сигнал год за годом. Никто не отвечает, но ведь и космос большой, ведь нужно время, чтобы сигнал добрался до получателя. В одном сомнений нет: кто-то должен был его получать. Зина выдохнула.

— Укажи мне путь, Господи. Веди меня, Господи. Веди сына моего и невестку мою. Дай им счастья, Господи. Долгих лет жизни, здоровья. Пусть у них детки будут и все с радостью в глазах. Пусть ко мне приезжают иногда. Так хоть, иногда. Пусть ненадолго. Грустно мне очень бывает. Плачу вечерами. Одна осталась. Никого нет больше. Сын мне не звонит. Не отвечает. Я боюсь за него, Господи. Как и любая мать. Я знаю, что сердце у него доброе, а трудно тем, у кого доброе сердце. Укажи нам, Господи, дорогу, ибо сами мы путь не видим. Слепы. Глухи. Одиноки. Господи, научи нас любить. Аминь.

Снова поплакала. Высморкалась. Села обратно в кресло, включила концерт и принялась за вязание. За окном стемнело. Зина посмотрела на часы на стене. Еще полчаса — и можно идти спать.

Хозяин вывез их в поле под моросящим дождем. Это был пятый день после удара шторма. Когда они доскользили до вершины холма, мокрый рассвет уже оглядывал перезревший раздавленный урожай. Хозяин поднялся вместе со всеми и прошелся по рядам, а потом осмотрел рабочих. Казалось, будто он хотел что-то сказать, но не стал, и только брови что-то скандировали, пока он наконец не уехал. Ян еще с полчаса слышал его непроизнесенную речь, пока собирал гнилые баклажаны в пластмассовое ведро. Ему мерещились мухи и мошки, и он отряхивался и шлепал себя по лицу, то ли чтобы убить комара, то ли чтобы проснуться.

Их отвезли обратно раньше, чем обычно. Машины хозяина на месте не было. Он уезжал иногда в город или по делам, но не в это время. Не когда рабочих возвращали с полей. На участке никого не было. Водитель высадил их и уехал. Они остались одни. Ян встал в след протектора УАЗа на траве.

— Че, думаешь, да? Типа, никого нет, да? — сказал Димас. — А про кота ты подумал?

— Что про кота?

— У него больные почки.

— И что?

— И то. Хозяин ему каждый вечер дает специальный суп. Для почек. Без супа кот может загнуться. Я к тому, что хозяин по-любому скоро вернется. Он не оставит кота без супа. Он его, типа, любит. Типа, больше всего на свете.

Ян встал на пень возле ворот и смотрел на пустую дорогу. Он почти надеялся кого-то там увидеть. Иначе у него бы не осталось причин не попробовать сбежать.

— Ты че там? — спросил Мамай.

— Я попробую.

— Без толку.

— Все без толку. Я попробую.

— Я скажу когда. Сейчас без толку.

— Что это значит?

Мамай не ответил и зашел обратно в дом. На дороге так никто и не появился, но Ян помнил, что она единственная выводит на трассу, значит, хозяин, возвращаясь обратно, поедет по ней. Бежать надо в другом направлении.

Мертвое поле на обратной стороне казалось бескрайним, но где-то оно должно было кончиться. И там будет другая дорога и другая трасса. Ян брел по плешивой земле и оборачивался, пока дом не пропал за холмом.

Твердый грунт перетек в мягкую почву, тепло которой Ян ощущал на ногах. Вокруг не было ни построек, ни уборочной техники. Почти первобытная земля, и Ян ощущал себя единственным человеком на свете. Он не чувствовал себя одиноко. Ему наконец стало спокойно.

То и дело попадались пролески, и листья шуршали на легком ветру. Вокруг деревьев и в низинах попадались ямки землероек и мышей. Сами звери не показывались. Только однажды Ян заметил, как что-то промелькнуло спереди, но так быстро, что могло и показаться.

Тучи сдуло куда-то за горизонт, но солнце не пекло. Свет был приятным. По желтеющему небу треугольником летела стая уток. Потом солнце покраснело, и из-за холма посыпались вороны. Даже не стая, а целая цивилизация. Их черные тела заполонили весь воздух, и все кричало далеким карканьем, но и они вскоре исчезли. Когда начало темнеть, Ян увидел впереди искусственные огни.

Это не была ни деревня, ни город. Просто остановка перед перекрестком муниципальных трасс. Один из уличных фонарей мигал, остальные сияли холодным белым светом. Ян сел на скамейку и закурил. Машины не ездили. Их даже не было слышно. Из-за возвышенности на другой стороне показалась косуля. Она пощипывала траву, подходя ближе к дороге, пока не заметила Яна, и тогда замерла, упершись в него черным взглядом. Ян не двигался, чтобы ее не спугнуть. Тогда она продолжила кормиться, и вышли еще несколько косуль поменьше. Они бродили через дорогу от Яна, всего в метрах десяти. Ему хотелось дотронуться до них. Погладить. Он медленно зашагал им навстречу. Старшая косуля выпрямила шею и принюхивалась к нему издали черными сжимающимися ноздрями. Ян потянулся к ней, но она отшатнулась, и тогда он поднял руки к голове и остановился на сплошной белой полосе. Косуля уставилась на него, но потом повернулась в ту сторону, куда уходила дорога, и остальные косули тоже замерли и вылупились на пустоту. Ян ничего не слышал. Совсем. Потом что-то тихонько зажужжало. Косули пропали в тени. Через пару минут Ян увидел вдалеке машину и встал у нее на пути. Красный «опель» с лобовым стеклом, заходящим на крышу, как залысина. Даже когда машина засигналила и завизжали колеса, Ян не двинулся.