Илья Мамаев-Найлз – Год порно (страница 4)

Не переживай, летать на самолетах безопаснее, чем ездить на машине.

Чего?

Ну, ты же боялся упасть.

А, да. Хах. Спасибо.

Коля ушел, и Марк поехал обратно.

Чем ближе он подъезжал к родительскому дому, тем страшнее ему становилось. Даже приспичило посрать, и он подумывал заехать в кофейню, но уже не успевал. Не хватало еще опоздать. Марк оставил машину напротив дома. Открыл заедающую калитку. Подошел и нажал на звонок. Дверь открыл отец, а за ним стояла мама. Они улыбались. Обняли его по очереди. Марк вручил букет, и мама сказала, что он очень красивый. Она снова обняла его и шепотом попросила сегодня без ссор. Марк кивнул и сказал, что ему нужно в туалет.

Дорогие люстра и плитка. Биде. Большое зеркало в раме. Под ним беспорядочно пылились флаконы дорогих отцовских одеколонов, бритва, набор лезвий и куча разных тюбиков и упаковок известных марок, которыми никто не пользовался. Маминых вещей не было. Она пользовалась ванной при спальне. Любой гость, зайдя помыть руки, сразу видел семейную драму.

В столовой стоял огромный букет, подаренный отцом. Тоже красивый. В этом он всегда был хорош. Если бы еще и дарил эти букеты только маме, наверное, все было бы по-другому. Хотя Марк порой признавался себе, что ушел не из-за измен отца. Он толком и не знал, из-за чего ушел. Они просто поссорились, и Марк выпалил, что уйдет из дома. В тот момент это казалось ему каким-то прозрением, мол, да, так будет правильно. И чем дольше он сейчас здесь сидел, тем больше убеждался, что не ошибся.

За столом разговор особо не клеился. Родители спрашивали про работу и жизнь, но все, что сейчас происходило у Марка, напугало бы их и только огорчило, к тому же ему до сих пор было больно после их ссоры, так что Марк отвечал односложно, раздраженно. Он рассказал всего одну историю — о том, как мылся в речке с утками.

Ты знаешь, сказала мама, так ведь и появился человек. Однажды на планете был только океан. Потом прилетела утка и снесла два яйца, из которых вылупились два брата. Они были богами. Один из них и создал человека.

В маме всегда как-то уживались взаимоисключающие вещи. По воскресеньям, пока Марк и отец спали, она ездила на службу и возвращалась с пакетиком церковных булочек. Они были не очень вкусными, поэтому часто засыхали на столе нетронутые. Но мама брала их снова и снова, и семья нет-нет да и съедала пару штучек. А с молебнов в священных рощах она привозила трехэтажные марийские блины и лепешки из творога. Их съедали сразу.

А другой, я так понимаю, был кем-то типа дьявола, сказал Марк. И откуда в нем в такие моменты берется этот ироничный принижающий тон.

Отец понимающе закивал в сторону Марка, типа ох уж эти сказки. Марка смутило, что они вдруг оказались на одной стороне.

Что-то вроде того. Но все относительно. И дьявол не всегда только злом занимается.

Так, сказал отец. Сейчас научишь сына. Он еще и сатанистом станет вдобавок.

Вдобавок к чему?

К бомжу.

Ответы Марка постепенно выбесили отца, и начался, даже, скорее, продолжился, спор, из-за которого Марк ушел из дома. Отец сказал, что Марк не понимает, как все работает в этоммире, что он не знает истории и устройства общества. Марк напомнил, что сдал обществознание на сто, а историю на восемьдесят баллов. Да и вообще, он всегда писал хорошие эссе и выиграл олимпиаду.

Было такое, сказал отец, а потом — все.

Просто ничего из этого не работает.

Марк объяснил, что в школе верил в то, что написано в учебниках, а теперь — нет, потому что в реальности все не так. Потому что Болотная. Потому что Крым. Для Марка это было потому что, а для отца — поэтому, вот они и спорили, а мама слушала. Отец сказал, что молодежь просто пришла на готовенькое, не знает ничего об ужасах, которые здесь происходили, о развале, который здесь был. В очередной раз рассказал историю о том, как однажды к нему в офис нагрянули бандиты и направили на него автомат, а он все равно отказался быть у них под крышей.

А вам бы просто пить и веселиться, дело понятное, сказал он. Так вы страну и развалите.

Поможешь мне с чаем?

Я с сыном разговариваю! Сама сделай чай.

Мама покраснела и отвела взгляд. У нее блестели глаза. Самые красивые глаза на свете. Сапфиры цвета маминых глаз. Она несколько раз моргнула и протерла их пальцами. А потом улыбнулась. У Марка кольнуло в груди.

Пойдем помоем посуду, сказал Марк.

Началось неловкое бряцанье тарелок. Посуду отца забрала мама. Марк взял все остальное, и они пошли на кухню. А отец лег на диван в гостиной и громко включил новостной канал.

Ты как? — спросил Марк. Прости, что так вышло.

Ничего, все хорошо. У папы сейчас просто очень непростой период. Ты ни при чем.

У тебя сегодня день рождения.

Все правда серьезно, покачав головой, прошептала мама.

Какие-то проблемы с налоговой, из-за которых отца могут посадить. Мама пообещала потом рассказать подробнее, но, когда однажды зашла к Марку на смену в кофейню и принялась рассказывать, выяснилось, что она и сама не знает деталей. Только просила поддержать отца, дать ему понять, что они его любят. Единственное, на что Марк не был способен.

Домыв посуду, Марк попрощался с мамой, еще раз ее поздравил. Отец вышел с ним вместе на улицу и сказал, что поговорил со своей бывшей одноклассницей, риелтором. Она нашла недорогую квартиру в центре города.

Спасибо, я пока коплю. Когда будут деньги, позвоню ей.

На вот, возьми.

Отец протянул конверт, но Марк покачал головой.

Мама каждый день плачет. И бабушка. Ради них возьми.

Марк посмотрел на отца, пару раз вдохнул и выдохнул. Что-то заскрежетало в его груди. Он чувствовал, как становится меньше.

Это взаймы. Скоро зарплата, я отдам.

Отец усмехнулся.

Про машину ты так же говорил. Не переживай. Копить можно было в мое время, сейчас не получится.

Потом он зашел обратно, а Марк сел за руль. Его так и подмывало быстрее отсюда уехать. Он даже не стал подключать провод к телефону, с которого включал музыку. Сразу вставил ключ в зажигание и провернул. Потом снова. Горела красная полоска пустого бака. Конечно, это должно было случиться именно сейчас.

В подъезде пахло мочой, пивом и стариками. Такой теплый, кислый, рыхлый запах. Как зимой в подземном переходе. А может, и как летом — Марк всего несколько раз бывал в таких переходах, всегда в московских и всегда зимой, так что ему неоткуда было это знать.

Хозяйка квартиры открыла дверь и зашла, не снимая обуви. Марк проследовал за ней. Обычная постсоветская квартира. Скрипучий паркет, деревянные белые двери, шкаф с сервизом. Марк подписал договор, отдал деньги и закрыл за хозяйкой.

Деревья росли прямо перед балконом и прятали окна от прохожих и машин. Марк очень их полюбил со временем, но пока не видел в этих деревьях ничего особенного. Покурил, зашел обратно, достал ноутбук и подключил его к розетке. Интернета в доме не было, так что он раздал с телефона.

Фильм назывался просто: «Мечты Калифорнии». Писатель-алкоголик страдает от того, что от него ушла любовь всей его жизни. Друзья пытаются свести его с другими, но ничего не выходит. Он хочет вернуть ту самую, и бла-бла-бла. Раз мужчины так охотно используют слово пиздострадания, то, решил Марк, в отношении их можно использовать хуестрадания.

Хуестрадания (существительное, множественное число) — физическая или нравственная боль человека, идентифицирующего себя как мужчину, вызванная потерей любви (обычно человека, которого тот, кто идентифицирует себя как мужчина, идентифицирует как женщину). Сопровождается алкоголем, рассказами о бывшей своим нынешним, суицидальными настроениями, потерей мотивации и убеждением, будто возвращение любимой решит все проблемы.

Марк счел забавной перекрестную сочетаемость гениталий с направленностью страданий (хуй страдает по пизде, а пизда — по хую). Такая закругленная, скреповидная конструкция.

В общем, Фрэнк — так зовут писателя-алкоголика — в итоге добивается своего и возвращает любимую. Делает ей предложение, она соглашается, и они занимаются сексом. Фрэнк снимает платье с Шерон и спрашивает сколько оно мне стоило? Вопрос, который, по мнению Марка, органично бы прозвучал от отца. Но с Фрэнком он ассоциировал самого себя. Хуестрадания, любовь к творчеству, высокомерное отношение к людям — они сходились во многом. Марк вдруг вспомнил (первичное осознание уже когда-то приходило), как жалко это выглядит со стороны, а это — это его жизнь и переживания. Все внутренние порывы Марка, движения его духа сейчас обесценивались и уменьшались до карикатуры, и в то же время в нем разрастался страх. Марк не мог не сопоставить два факта: он похож на Фрэнка и отец похож на Фрэнка. Что могло быть хуже.

Леся как-то сказала Марку, что он любит сломанных. Он тогда подумал, что это правда, но на самом деле Леся перепутала причину и следствие: Марк просто любил ее, а она была сломанной.

Лесе вообще нравилось делать такие проницательные замечания. Как-то раз они всю ночь целовались и обнимались на трибуне дворовой спортплощадки, и Марк чувствовал себя счастливее, чем когда-либо. Кожа была холодной, пропитанной ночным воздухом, внутри тела текла кровь, и ее тепло можно было почувствовать.

Он был рыбой, осознавшей себя в воде. Ощущал течение. Как оно несет его. Как трудно ему противостоять. Они куда-то пошли. Леся прижала его к стене дома, посмотрела в глаза и сказала вот это ты. Видимо, до этого они пытались осознать, кто они. Или, по крайней мере, кто есть Марк. Он помнил только электрический привкус ее языка — как будто лизнул верхушку аккумулятора, Лесины блестящие глаза, тепло, помнил, что она показала на него, холодно-горячего, прибитого к стенке, потерянного, счастливого, сказала, что вот это настоящий он, и ему было приятно это слышать.