Илья Мамаев-Найлз – Год порно (страница 18)

Да не ты.

Женщина уже представляла самое худшее, охала, ахала и плакала.

Возьми ее ступню и держи ровно, сказал врач. Смотри, чтобы не сдвинулась.

Марк взял ступню, как слепого котенка. Кисти и пальцы ослабли и слегка задрожали.

Крепче.

Врач поднес к ноге дрель с длинным штырем и выжал пусковой крючок. Раздался чудовищный звук сверления, и металлическая палочка стала исчезать в теле женщины. Комната накренилась, но Марк держал ступню ровно. Разве комнаты умеют двигаться, спросил он про себя и словил нехилую панику. Его руки оставались на месте, но он их совсем не ощущал. Что значит ровно и как ровно держать, он уже не знал. Казалось, что и слова такого не существует. Неизвестно, куда бы привела Марка эта цепочка мыслей и сколько бы он вообще выстоял, если бы с другой стороны наконец не показался кончик штыря.

Ой, сказал врач Марку и улыбнулся. Не туда пошел. Сейчас пересверлим.

И штырь снова пропал в ноге, а потом вырос в другом месте. Врач установил ногу на стойку и отдал Марку окровавленные куски ваты, какие-то пакетики и что-то еще, подлежащее утилизации. Вторую половину коридора Марк мыл, прокручивая в голове эту сцену, и иногда вздрагивал, как на морозе.

От холода, грязной воды и тряпок его руки покрылись сыпью. Кожа потрескалась и кровоточила. Возвращаясь домой, он открывал горячую воду, подставлял руки под струю и счесывал. Несколько мгновений Марк испытывал невероятное блаженство и утопал в нем всем своим существом. Потом отводил руки назад. Пальцы с трудом сжимались и разжимались. На месте сошедшей кожи появлялись ранки, из которых вытекала прозрачная липкая жидкость. Марк включал холодную воду, ополаскивал кисти, протирал их полотенцем и выходил из ванной. Участки разодранной кожи засыхали красными пятнами, и те перемещались по телу.

На первом этаже принимали пациентов, привезенных на скорой. Пикассовский колотый мир с дроблеными челюстями, торчащими костями, вмятыми в позвоночник ребрами и выбитыми глазами. Видимо, в городе работала огромная человекорубка, в которую закидывали бездомных, пьяниц, неверных мужей и жен, работяг и других случайных жертв. Они лежали на носилках, уставившись в потолок, и недоумевали, как такое могло с ними приключиться. Чем они это заслужили. Марк жалел их всех. Даже очевидных отморозков, которые, скорее всего, отправили сюда не одного собутыльника-кореша. В мире, где такому человеку, как мама Марка, ставят безнадежный диагноз, не существовало справедливости.

Вопросом за что? задавалась и пациентка, которую по указанию Риты следовало отвезти в операционную на самом верхнем этаже. Для этого нужно было воспользоваться лифтом, а женщина боялась лифтов до смерти.

Я и дома всегда по лестнице поднимаюсь, сказала она.

А на каком вы живете?

На втором.

Ну а нам на седьмой.

Я не могу! Пожалуйста, давайте как-то по-другому.

Я не подниму вас по лестнице. Это невозможно.

Марк вызвал лифт, и тот стал опускаться с хрустом и скрипом. Женщина еще больше распереживалась, и на ее крики пришел врач.

Что тут такое? — спросил он, и Марк объяснил.

Антипова, сказал врач, нависнув над ее лицом. Что вы тут за концерт устроили? Вас нужно доставить на операцию. Нести по лестнице вас никто не будет, так что давайте вы успокоитесь и перестанете кричать.

Не могу я.

Все вы можете. Все нормально. Вот, смотрите…

Он толкнул тележку вперед. Дверцы лифта куснули металлические бортики тележки и отъехали обратно. Антипова взвизгнула. Врач повернулся к Марку.

Давай вези ее.

Она ж боится.

Ничего, переживет.

И ушел. Марк завез Антипову внутрь, игнорируя ее вопли.

А-а, кричала она. Спасите! Боженьки! Уберите от меня этого марийца!

Пару этажей спустя она затихла. Марк глянул вниз — Антипова упала в обморок. Он так и сказал про себя, задумавшись, как же это она упала, если и так лежала. Словно обморок — это излом реальности, трещина, в которую можно провалиться и очутиться в небытии. Марк ощущал, что и он, и отец, и мама сейчас были в схожем обмороке. И не понимал, как из него выйти.

Когда они добрались до этажа хирургии, Марк вывез из лифта тележку с женщиной и осмотрелся. Он оказался там впервые. И стены, и пол, и потолок — все было белым, как и январское солнце за окном в конце коридора. Откуда-то вышла хирургиня, чтобы забрать пациентку.

Она без сознания, сказал Марк. Очень боится лифтов.

Девушка на него посмотрела, потом взяла Антипову за руку. И за шею. Рутинное недовольство пропало, она крикнула что-то на медицинском, отчего весь этаж зашевелился и зашумел.

Антипова умерла. Кусочек ее тела оторвался и попал в самое сердце. Врачи попробовали как-то это исправить, но воскресить человека у них не вышло. В конце концов, богами они были только в рамках местной системы.

Это я ее убил? — спросил Марк.

Ее убил тромб.

Че, сказал врач Марку, когда тот мыл пол. Так трудно было ее успокоить, что ли, а?

Марк слышал, что врачу попало за то, что он скинул пациентку на волонтера-санитара. Он не нашелся, что ответить.

В больнице во всех разговорах слышались непонимание, обида и страх. Все хотели найти виноватого, но при близком рассмотрении всегда выходило одно и то же. Никто не виноват. И в то же время виноваты все. Позже отец обвинил Марка в том, что мама заболела, мол, он предупреждал, что она будет переживать из-за его ухода из дома. А Марк в том же обвинил отца. Это все его измены, нелюбовь и патриархат. Как будто, если найти виновного, проблема сама собой решится.

К тому времени прошло уже две с лишним недели. Марк бросил волонтерство и вернулся в кофейню. Наступил другой год. Мама все еще была жива.

В праздники город совсем вымер, и его пустота только усилила ощущение апокалипсиса, которое Марк переживал изо дня в день. От мороза подошвы прилипали к пешеходным дорожкам, и, гуляя, Марк почему-то с интересом за этим наблюдал. Только однажды он поднял взгляд наверх и снова, как в детстве, заметил, что небо перетянуто проводами и троллейбусными путями. Местами на них рядами выпирали темные перевязки, в которых Марк видел лапки навеки неудачно присевших птиц. Те мультяшно поджаривались в его воображении снова и снова, отчего Марк смеялся вслух. Он не пытался подавлять и прятать свою истерику.

Новая партия порно не помогала сохранить здравый рассудок. Посмотрев отрывками пару озвученных фильмов, Марк осознал, что прописывает слишком длинные реплики на русском и актеры иногда не успевают прочитать их полностью. Стало совестно за такую работу. Если он даже порно нормально перевести не может, что же он вообще может.

Мне нравится, как твои яйца бьются об мою киску, зачитывал Марк вслух, потом сокращал, перематывал видео назад и читал снова. Не останавливайся. Продолжай. Прошу, еще.

Стены были тонкие. Пару раз кто-то отключал свет, пока Марк работал. А однажды вечером соседка перехватила его на лестничной площадке и сумасшедше уставилась ему в душу.

Жениться будешь, не то сообщила, не то спросила она.

Да?

Иначе грешно. Уже грешно. А будет хуже.

Марк не улавливал сути.

И даже если женишься, продолжала бабка. Скажи невесте своей, чтоб не орала как резаная. Да и сам тоже потише. Я все слышу, подытожила соседка и закрылась у себя, на этот раз не перекрестив Марка.

От советских батарей воздух в квартире пересох, и у Марка зудело все тело. Он разрывал кожу то в одном месте, то в другом, а потом шел в ванную смывать кровь. В зеркале отражались расползшиеся пятна сыпи. Марку казалось, что они с ним навсегда и дальше будет только хуже. Как-то так он относился и к режиму власти, и к раздору в семье, и к невозможности быть с Лесей, и к другим изъянам на теле жизни.

Я хочу, чтобы мама быстрее умерла, говорил Марк девушке на портрете Генри.

Он считал себя плохим человеком за то, что в его голове возникают такие мысли. Сидел на балконе, положив голову с этими мыслями на руки, и глох от собственного горячего дыхания. Болезнь мамы он ощущал как застрявшую в земле ядерную боеголовку, которая может взорваться в любой момент.

Уж лучше сразу, оправдывался он перед портретом. Я очень устал надеяться, что все будет хорошо.

Однажды он включил медленную музыку и положил телефон на подоконник. Закрыл глаза, вытянул вперед правую руку и согнул ее в локте. Левую приподнял. Стал переступать с одной ноги на другую и тихонько крутиться. Он почти ощущал, как касается тела воображаемой девушки. От ее прохлады унялся зуд и по спине пробежали мурашки. Марк поцеловал ее. Кончиком языка дотронулся до зубов и на секунду-другую поверил в происходящее. Когда он открыл глаза, все исчезло. Только во рту осталось ощущение чего-то недостижимого.

Выступление местного независимого театра показалось ему хорошим способом отвлечься и развеяться. Ребята устроили перформанс, высмеивающий новогодние корпоративы. На сцене стоял длинный стол с типичными новогодними блюдами. За ним сидели актеры в роли работников некоей компании, которых тамада развлекал туповатыми сальными шутками. Когда пришло время новогоднего обращения президента, выключился свет, все встали и на стене загорелось изображение — нарезка из всех выступлений президентов России. Зрители слушали их несбывшиеся пожелания и пустые напутствия.

Многие в зале были младше Марка. Они одевались иначе, общались фразами, которых он не понимал. По-другому реагировали. То и дело кто-то скандировал Рос-си-я, и вокруг смеялись. В нарезке было и последнее выступление Ельцина, где он, уже очень больной человек, растягивал слова, делал паузы и в целом с трудом и плохо говорил. Когда его показывали, раздавались смешки. Сначала с одной стороны, потом с другой. Марк делал вид, что не замечает, постепенно смех подхватывало все больше народу, и в конце уже хохотал весь зал. Пространство скукожилось, а вместе с ним и все, о чем в тот момент думал Марк. Даже когда в детстве родители брали его на посиделки со своими взрослыми друзьями, он не чувствовал себя настолько чужим. Стало вдвойне противно, когда Марк осознал, что смотрит на происходящее глазами отца.