Илья Карпов – Цена власти (страница 2)

— Не довелось, — Алессия допила вино, и Русворт тут же вновь наполнил кубок.

— Эх! Славный малый. Хоть и эльф, а кровь у него солонее многих миррдаэнских будет. В капитаны его ещё мой прадед посвятил… Любой дурак с толстым кошельком может купить себе корабль и набрать портовых крыс, назвав их командой, а себя капитаном, но только посвящённые лордом Русвортом, хозяином Солёной скалы, могут носить этот титул с гордостью… Да, госпожа Винтерсонг, на большой земле посвящают в рыцари, у нас же — в капитаны.

— И давно посвятили вас? — рассеянно спросила Алессия, наблюдая, как вино в кубке качается в такт волнам.

— Едва стукнуло восемнадцать годков. Я ведь сын лорда, хоть и младший, мне по рождению положено. Братец — будущий лорд, а ты, Венианор, седлай волну и борозди моря хоть до края мира… Знаете, хоть это и идёт вразрез с тем, что говорят об островитянах, а ведь и среди наших есть такие, кто почти всю жизнь просидел задницей на скалах! Взять хотя бы моего брата Мирртона. В годы войны он отправился воевать к Золотому берегу, так, говорят, весь путь, от причала до причала, просидел в трюме в обнимку с ведром. Где ж такое видано-то: наследник Солёной скалы и моря боится. Зато как на землю ступил, то бился как дьявол. В общем, парень славный, я вас обязательно познакомлю… Вижу, вас мои россказни, не слишком-то забавляют.

— Да? Простите, — Алессия в несколько глотков осушила кубок и встала. — Я лучше отправлюсь к себе. Спасибо за вино.

— Постойте, госпожа Винтерсонг. Вы в некотором смысле гостья на моём судне, и мне как капитану невыносимо видеть вас в таком состоянии. Что я могу сделать, чтобы на этих чудных щёчках вновь появился румянец? Только скажите — и это тут же будет исполнено.

Алессия держалась, как могла, но сейчас через плотину, которую она так старательно строила в своей голове, стремительным потоком хлынули эмоции.

— А что вы можете сделать, господин Русворт? — развернулась она перед самой дверью. — Вернуть к жизни моих коллег и студентов, оставшихся в Академии? Воскресить обречённых горожан, что остались на растерзание беспощадной твари? Или же вы справитесь с самим этим существом? Безжалостным чудовищем, которое убивает одним прикосновением! Насылающим ужасающие видения, которые я и представить не могу! Нет, господин Русворт. Всё, что вы можете, это вливать в меня неральское вино, бутылку за бутылкой. Но это не избавит от осознания того, что у меня больше нет ни дома, ни друзей, ни всего того, что наполняло мою жизнь смыслом! Остался только груз вины и отчаяние. Единственное, что не даёт мне спрыгнуть за борт — это ответственность перед теми, кого мне, вопреки всему, удалось спасти. Вам знакомо это слово, «ответственность»? Вряд ли. Я наслышана о ваших похождениях. Впрочем, неудивительно, вы ведь «всего лишь морской бродяга», а такие вещи, как ответственность и груз вины лишь тянут на дно.

Венианор Русворт выслушал всё это с невозмутимо каменным лицом. Когда же Алессия, тяжело дыша, закончила тираду, он поставил кубок на стол и тяжело вздохнул.

— Груз вины, говорите? Нет, госпожа Винтерсонг. Вы берёте на себя слишком много. Некоторые вещи нам предугадать не дано, и уж точно не стоит винить себя за то, что этот ваш архимаг снюхался с каким-то демоном и убил столько народу… А что же насчёт ответственности… — лицо Русворта на мгновение приобрело болезненное выражение. — Раз уж вы обо мне наслышаны, то наверняка знаете, что говорят обо мне и покойной королеве Мерайе, сестре Эдвальда Одеринга. Якобы она изменила королю Альберту Эркенвальду со мной, а после родилось рыжеволосое дитя, которое и стало причиной Войны короны. Разумеется, Эдвальд и слышать не хотел об этой версии событий, предпочитая верить, что король тронулся умом и убил верную ему супругу в припадке ревности. Вот только… — Русворт снова вздохнул. — Вот только всё было немного иначе.

Капитан встал лицом к окну, заложив руки за спину, и печально вздохнул.

— Мою сестру Мередит сосватали за Эдвальда ещё когда ей было пятнадцать. В Одерхолде по случаю помолвки случился большой праздник. Там я познакомился с Эдвальдом и там же без памяти влюбился в его сестру. О, госпожа Винтерсонг, как же она была красива… Каштановые волосы, что пахли печёным яблоком, а кожа… Губы… Глаза… Нет, я совсем не поэт. Любое сравнение, на которое способен мой пропитанный солью и вином язык, будет для неё оскорблением. То лето восемьдесят пятого года я провёл в Одерхолде. Мы были молоды и беззаботны… И Мерайя ответила мне взаимностью. О, великое море, я никого так не любил ни до, ни после, даже сбрил усы, которыми так гордился… Потому что Мерайе так нравилось больше.

Венианор Русворт вздохнул и продолжил:

— Эдвальд же был тогда удивительно простодушен. Мы держали наши чувства в тайне от него, и он видел в нас с ней не более, чем хороших друзей. Три года каждое лето я ездил в Одерхолд, а потом получил письмо, что Мерайю, мою прекрасную Мерайю, выдают замуж за нового короля, который годился ей в отцы… Мой мир просто перевернулся и пошёл ко дну, но всё же на свадьбу я приехал. Клянусь, в тот день ей к лицу была бы траурная вуаль, настолько разбитой она выглядела. И только когда наши взгляды встречались, её лицо украшала улыбка.

Венианор Русворт схватил кубок и плеснул остаток вина в рот.

— Я навещал их с Эдвальдом каждое лето. Мы отправлялись в Одерхолд, ездили на охоту, вспоминали былые годы, но наши с Мерайей чувства друг к другу не только не угасли, но, казалось, разгорелись с новой силой. Во время наших тайных ночных свиданий она говорила, что жизнь в Чёрном замке ей в тягость, что лишь только рядом со мной она чувствует себя по-настоящему живой.

Капитан облокотился на подоконник обеими руками, словно на его спине вдруг оказался тяжёлый груз.

— Когда я узнал о её беременности, то опасался худшего. И худшее случилось. Рыжеволосое дитя, мой безымянный сын. Плод нашей запретной любви, что стала причиной ужасной войны, унесшей десятки тысяч жизней… Не знаю, действительно ли Эдвальд не догадывался о нас с Мерайей или просто не желал в это верить. Она погибла, он помешался на мести, уверенный в непогрешимости своей сестры, а я так и не решился ничего ему сказать.

Алессия не смела вымолвить ни слова. Ей стало настолько неуютно, что на мгновение она даже забыла о всех своих бедах.

— И вот, спустя годы, Эдвальд тронулся умом, — продолжал Русворт, — убил Мередит, мою сестру, и начал новую гражданскую войну. Глупо оспаривать его вину во всём произошедшем, но, если подумать… то началось всё с меня и Мерайи. Она свою вину искупила сполна, и теперь я единственный, кто по сей день в ответе за все реки пролитой крови. Все эти годы меня не покидает одна единственная мысль. Она присосалась ко мне и сверлит, точно минога: если бы не я, всё могло бы быть по-другому. Вы спрашивали, знаком ли мне груз вины и чувство ответственности? О, госпожа Винтерсонг, поверьте, они мне знакомы.

Услышав звук закрывающейся двери и удаляющиеся шаги, Венианор Русворт лишь печально вздохнул. Он отхлебнул вина прямо из бутылки и, глядя сквозь мутное стекло на собирающиеся тучи, повторил:

— Всё могло бы быть по-другому.

Глава 2

Дунгар Велендгрим понуро взглянул на серое небо и утёр со лба первые капли начинающегося дождя. Когда его величество отправлял гнома в подгорный анклав Могримбар с важной миссией, тот и представить не мог, как всё обернётся.

Король попросил привезти полсотни тонких лент из серебряной стали. Его величество знал, что правителя гномов заинтересовать непросто, поэтому он в подробностях объяснил Дунгару, как лучше будет договориться со старейшиной Глиммерихом, что вот уже полсотни лет является бессменным правителем подгорного народа Пояса мира.

Следуя этим указаниям, на аудиенции Дунгар сначала сообщил, что король обещает выслать пять десятков обозов с едой и тканями, вином и специями, со всем тем, в чём подгорный народ нуждался во все времена. Глиммерих сначала заупрямился, мол, что ж тогда его величество не отправил хотя бы часть этого добра вместе со своим посланником? Тогда Дунгар выложил главный козырь: снижение налогов для всех торговых дел анклава с королевством. Тут-то широкие ноздри старейшины раздулись пуще прежнего, а в его глазах загорелся огонёк, хорошо знакомый любому, кто хоть раз торговал с гномами. Глиммерих почуял выгоду. Дунгар мог поклясться, что под густой белоснежной бородой старейшины анклава, совершенно непроницаемой взгляду, появилась широкая довольная улыбка.

Глиммерих согласился дать не больше десятка полос серебряной стали. Остальное — только после выполнения королём своей части договора. Впрочем, Дунгар и не думал расстраиваться. Учитывая тяжёлый нрав подгорного правителя, это уже был немалый успех.

Кроме серебряной стали его величество попросил разыскать и привезти в столицу гномьих мастеровых из тех, что сведущи в плотницком искусстве. «Они — единственные, кому я могу доверить задуманное», — сказал тогда король. Хоть сути работы он Дунгару не раскрыл, но посулил по-королевски щедрое вознаграждение за работу. Его величество, разумеется, знал о знаменитом прагматизме подгорного народа, поэтому последовал старой поговорке: когда гнома просят помочь со строительством, он спрашивает не «что?» или «где?», а «сколько?» И не прогадал.