Илья Карлинский – Пурпур и пепел (страница 2)

Нерон терпел его, потому что Прим был полезен. Но не доверял ему. Нерон не доверял никому.

Прим пил мало и наблюдал много. Его глаза, маленькие и умные, постоянно двигались, фиксируя, кто с кем говорит, кто пьёт слишком много, кто слишком громко смеётся над шутками императора (подозрительно), кто недостаточно громко (ещё более подозрительно).

Он заметил Тита. Заметил его сдержанность, его нежелание участвовать в театре лести, окружавшем Нерона. И подумал: «Вот человек, который либо очень храбр, либо очень глуп. Время покажет, что из этого».

Прим знал то, чего не знали многие в этом зале. Знал, что легионы в Галлии и Испании на грани мятежа. Знал, что губернатор Тарраконской Испании, старый сенатор Гальба, тайно собирает сторонников. Знал, что преторианская16 гвардия — личная армия императора, которая должна была защищать его, недовольна задержками жалования.

Империя гнила изнутри. И Нерон, пьяный и декламирующий плохие стихи, этого даже не замечал.

― Скоро, — подумал Прим. ― Очень скоро всё рухнет. И тогда начнётся настоящая игра. Вопрос только в том, кто окажется достаточно умным или достаточно безжалостным, чтобы выиграть её.

Банкет продолжался до глубокой ночи. Нерон, всё более пьяный, в какой-то момент решил развлечь гостей личным выступлением. Он взял кифару — инкрустированную золотом и слоновой костью, стоившую больше, чем годовое жалование легиона — и начал петь.

Его голос был... неплохим. Нерон действительно упражнялся годами, работал с лучшими музыкантами империи. Но в его исполнении было что-то неприятное, какая-то чрезмерная аффектация, манерность, которая делала даже хорошую технику отталкивающей.

Однако гости аплодировали бурно, восторженно. Некоторые плакали от «переполняющих эмоций». Поэт Луций Сенека (племянник знаменитого философа) провозгласил, что сам Аполлон должен завидовать таланту Цезаря. Нерон сиял.

И не замечал, что в углах залов, там, куда свет не достигал, некоторые гости переглядывались. С презрением, с жалостью, с расчётом.

В тёмных углах дворца, в тени колонн и за спинами преторианцев, уже шептались о другом. О том, что Нерон безумен. О том, что он убил мать, жену, брата. О том, что его правление — это позор для Рима. О том, что империя нуждается в новом господине.

Среди тех, кто шептал, был Веспасиан — человек из плебейского рода. Грубый, циничный, невероятно умный. Человек, который понимал, что империи нужна не роскошь, а сила. Не поэт на троне, а солдат.

У Веспасиана было два сына. Младший, Домициан, был красив, амбициозен и полон зависти к старшему.. Старший, Тит, был воплощением того, кем должен быть римлянин — воин, стратег, человек долга.

Империя смотрела на своего императора и видела не бога, как он думал. Видела безумца, играющего на лире.

Когда банкет наконец закончился и гости начали расходиться — многие поддерживаемые рабами, слишком пьяные, чтобы идти самостоятельно — Тит вышел на свежий воздух императорских садов и глубоко вдохнул.

Ночной Рим раскинулся внизу. Миллион огней — факелы на улицах, лампы в окнах, костры на холмах. Величайший город мира. Сердце империи, простирающейся от Британии до Евфрата.

И правил всем этим... кто? Певец. Актёр. Человек, который убил собственную мать, потому что она мешала его артистическим амбициям.

— Ты думаешь то же, что и я, — сказал голос за его спиной.

Тит обернулся. Его отец, Веспасиан, стоял в тени колоннады. В шестьдесят лет он выглядел вырубленным из гранита — коренастый, лысеющий, с лицом, изрезанным шрамами и морщинами сорока лет военной службы.

— Отец. Я не знал, что ты здесь.

— Я держался в стороне. Нерон не любит видеть меня на своих... представлениях. Я напоминаю ему, что есть люди, которым его пение не кажется божественным. — Веспасиан подошёл к парапету, встал рядом с сыном. — Но я должен был прийти. Показаться. Политика требует.

— Ты ненавидишь политику.

— Да. Но я люблю Рим. А Рим сейчас нуждается в людях, которые помнят, что империя строилась не поэтами, а солдатами. — Старик посмотрел на сына. — Ты хорошо держался там. Не льстил слишком открыто. Но и не показывал презрения. Это умно.

— Я учился у лучшего.

Веспасиан усмехнулся — звук смеха без особой радости.

— Тит, я должен сказать тебе кое-что. Нерон хочет отправить меня в Иудею. Восстание действительно началось. Они вырезали римский гарнизон в Иерусалиме. Прокуратор Флор сидит в Кесарии. Ситуация катастрофическая.

Тит медленно кивнул.

— Я еду с тобой.

— Я знал, что ты так скажешь. — Веспасиан положил тяжёлую руку на плечо сына. — Это будет тяжёлая кампания, сын. Не то, что Британия. Иудеи... они фанатики. Они предпочтут умереть до последнего человека, чем сдаться. Их религия не позволяет компромиссов.

— Тогда мы дадим им смерть, которую они ищут, — сказал Тит холодно.

Веспасиан пристально посмотрел на сына.

— Осторожнее с такими словами. Жестокость имеет цену. Иногда цену, которую ты не ожидаешь заплатить. — Он отвернулся к городу. — Я видел слишком много хороших людей, ожесточённых войной. Не позволь ей ожесточить тебя.

— Я буду помнить, отец.

Но, даже произнося эти слова, Тит не мог знать, какими пророческими они окажутся. Что война в Иудее изменит его путями, которые он даже не мог вообразить. Что там, среди крови и пепла, он встретит женщину, которая станет его проклятием и его спасением. Что любовь, которую он найдёт, будет стоить дороже, чем любая победа.

Но это было впереди.

Сейчас была только ночь. И звёзды над Римом. И чувство, разделяемое отцом и сыном, что мир, который они знали, стоит на краю пропасти.

И что скоро, очень скоро он упадёт.

Веспасиан и Тит не знали, что они едут не просто на войну.

Они ехали навстречу судьбе.

К женщине, которая изменит всё.

К любви, которая будет стоить дороже, чем империя.

К трагедии, которая эхом отзовется через века.

Глава 2.

Иерусалим, одновременно с событиями в Риме

Пока Нерон пировал в своём Золотом доме, за тысячу миль к востоку, в городе, который римляне презрительно называли «Hierosolyma», а его жители с благоговением — «Иерушалаим», другая драма разворачивалась с той же неизбежностью греческой трагедии.

Береника не спала. Это становилось привычкой — бессонница, которая приходила с властью и ответственностью. В тридцать семь лет она уже была вдовой трижды, правительницей дважды, изгнанницей однажды. Её жизнь была картой Ближнего Востока, прочерченной браками, разводами и политическими союзами, которые редко приносили что-либо, кроме унижения.

Но сейчас, стоя на террасе своего дворца в Иерусалиме, глядя на ночной город, раскинувшийся под холмом, она не думала о прошлом. Она думала о будущем. О том будущем, которого, как она всё больше понимала, может не быть.

Город был тих в этот предрассветный час, но это была обманчивая тишина. Как затишье перед бурей. Как задержка дыхания перед криком.

Береника знала эти признаки. Она видела их раньше, в других городах, в другие времена. Напряжение в воздухе. Способ, которым люди группировались на рыночных площадях, говоря тихо, но страстно. Взгляды, бросаемые на римские патрули — не просто неприязненные, но полные ненависти, граничащей с безумием.

Иерусалим готовился к войне.

И Береника, которая научилась читать политические ветры, как моряки читают облака, знала: эта война будет катастрофой.

За её спиной послышались шаги. Она обернулась. Её брат, царь Агриппа II, вышел на террасу, закутанный в плащ, его лицо было бледным и усталым.

— Ты не спишь, — сказал он. Не спрашивая, утверждая.

— Как я могу спать, когда мир рушится? — ответила Береника.

Агриппа присоединился к ней у парапета. В свои тридцать шесть лет он выглядел старше — седые волосы, изможденное лицо, руки, которые слегка дрожали, когда он думал, что никто не видит. Бремя короны, которая ничего не значила, было тяжёлым.

Они стояли в молчании несколько минут, брат и сестра, последние Иродиады, смотрели на город их предков и думали о том, что скоро от него может ничего не остаться.

— Элеазар бен Ханания объявил вчера, что прекращает жертвоприношения за императора, — сказал Агриппа наконец.

Береника замерла. Это было не просто религиозное решение. Это было объявление войны.

С тех пор как Помпей завоевал Иудею век назад, храмовые священники ежедневно приносили жертвы за здоровье и процветание римского императора. Это был компромисс — способ показать лояльность Риму без предательства иудейского монотеизма. Евреи не могли поклоняться императору как богу, но могли просить своего Бога благословить его.

Прекращение этих жертвоприношений было оскорблением, которое Рим не мог игнорировать.

— Когда Рим узнает, — сказала Береника тихо, — они пошлют легионы.

— Я знаю.

— И эти легионы не остановятся, пока Иерусалим не будет в руинах.

— Я знаю.

— Тогда почему мы ничего не делаем? — Голос Береники повысился, гнев и отчаяние прорвались сквозь её обычную сдержанность. — Почему мы просто стоим и смотрим, как зелоты17 ведут наш народ к самоубийству?