Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 3)

– Корнелия? – её голос был звонок. – Очередные потомки Трои? Ты собираешься вручить судьбу мира очередному щенку этого недостойного рода? Лучше я нашлю на них чуму, галльское нашествие, междоусобицы. Они – сорная трава, лишь крепчают, лишь множатся, оскверняя своими подошвами землю, что по праву должна была стать их могилой. Пусть Ганнибал довершит начатое мною. Пусть плуг карфагенян перепашет холмы Рима, а соль будет посыпана на землю, где стояли их алтари. Это будет справедливее, чем возвысить этот род.

– Тише, моя богиня, умерь свой пыл, грехи отцов не должны ложиться на детей, – с нежностью в голосе ответил Юпитер, за тысячи лет привыкший к вспыльчивости своей супруги.

С противоположной стороны зала, сдвинув с места облачное кресло, напоминавшее наковальню, поднялся их сын Марс. Его доспехи не лязгали, но от них исходила вибрация, словно от натянутой тетивы за миг до выстрела. От него пахло раскаленным металлом, потом взмыленных коней и свежей, алой кровью, только что пролитой на жертвеннике.

– Отец! – воскликнул он. – Риму нужен меч, а не пеленки. Речи и пророчества не остановят фалангу. Зачем ждать, пока этот младенец вырастет и научится держать меч? Я вселю ярость в сердце любого воина, что охраняет стены, только разреши мне.

– Зачем нам нужен такой герой, который падет также быстро, как пали тысячи до него? Чтобы он быстро пал от своего героизма в предстоящих битвах на Тразименском озере или Каннах? – раздался спокойный голос Юпитера.

Их дочь Минерва сидела, положив на колени прялку. Но пряла она не шерсть, а нити причин и следствий, судьбы людей и народов. Её взгляд, ясный и пронзительный, был устремлен на текущий перед ней узор, где золотые нити Рима сплетались и рвались в кровавом узле с багровыми нитями Карфагена.

– Ганнибал, сын Гамилькара, ещё мальчишкой дал клятву ненависти у алтаря их бога Баала-Хаммона, – сказала она, не поднимая глаз. – Я вижу вероятность событий, что эту клятву он пронесёт через годы, через Альпы, через реки крови, как ты проносишь свой меч, брат Марс. Он станет бичом Рима не потому, что силён, а потому, что умен. Он мыслит, он учится. Твоя ярость, брат, и любого воина, которого ты поставишь в противовес, разобьётся о его стратегию, как волна о скалу. Нам нужен не ещё один воин, чья доблесть меркнет перед хитроумным планом. Нам нужен ум, способный мыслить широко.

В центре зала, словно из самого воздуха, сотканного из надежд и вожделений, тонких интриг и всеобъемлющей любви, возникла Венера. Она не была дочерью Юпитера и Юноны, однажды, много тысяч лун назад, она просто появилась в Эфире и осталась. Сейчас ее появление было подобно первому вздоху любви, первому пробуждению желания. От нее исходил сладкий аромат мирта, роз и чего-то неуловимого, что заставляло сердца биться чаще, даже если это сердце бога.

– Он будет моим, – произнесла она, и ее тихий, мелодичный голос был слышен так же ясно, как голос Юпитера. – Потомок моего Энея, кровь от крови моей. Его род уже несет на себе печать судьбы и бремя изгнания. Но ты права, – она кивнула Юноне, и в ее взгляде читалось понимание непреложных законов клятвы. – клятва их предков была нарушена, но Корнелии давно уже искупили свои грехи перед тобой.

– И ты права, – Венера посмотрела на Минерву, – но один лишь ум сделает его холодным, безжалостным тираном, который принесет победу ценой души.

– А если сделать как хочет Марс, то одна ярость сделает его слепым, яростным разрушителем, который сравняет с землей и Рим, и Карфаген, не видя разницы. Ему потребуется нечто большее. Ему потребуется гармония и любовь.

– Чего же ты предлагаешь, дитя? – спросил Юпитер, и в его глазах вспыхнула искра живого интереса.

– Я хочу дать ему не одну грубую силу, но расположение, – ответила Венера, и ее руки сложились у груди, как будто держа невидимое дитя, дать счастливую судьбу. Дать умение быть в нужном месте в нужный час. Удачу, которая будет вести его сквозь град стрел и лес копий. Любовь солдат и преданность друзей, что будет вернее целого легиона. И дать любовь к прекрасному, к искусству, к слову, это не даст его сердцу окаменеть средь ужасов войны. Чтобы, воздев руки над поверженным врагом, он мог увидеть страдание.

– Удачу? – Юнона рассмеялась, – Прекрасно, поистине прекрасно. Ты хочешь сделать его баловнем судьбы? Ну ладно, не стану мешать, я не буду насылать на него болезни, не стану ослеплять его в бою, раз Вы просите. Я согласна на Ваш выбор, пусть будут Корнелии. Но знайте все, ничто не дается даром. Я возьму с него свою цену, дам тяжесть долга, что будет давить на плечи тяжелее свинцового плаща, дам бремя славы, что будет жечь его, как раскаленный доспех. Его величайшие победы будут отравлены жалкой, мелкой завистью тех, кого он спас. И алтарь, который он возведет, станет его же тесной темницей. Он будет и спасителем, и пленником Рима. Таков мой дар, такое мое решение, потому что баланс должен быть соблюден.

Юпитер медленно кивнул, тем самым приняв условия этой небесной сделки. Жертва одиночеством и непониманием ради общего блага казалась ему справедливой ценой.

– Да будет так, – изрек он. – Мы не сделаем его неуязвимым, не даруем ему бессмертия. Мы сделаем его просто необходимой частью судьбы Рима. Марс, что даруешь ты, кроме ярости?

– Я вложу в него отвагу, – провозгласил бог войны. Отвагу, что позволит ему принять вызов, когда все остальные отступят. Отвагу, чтобы смотреть в лицо Ганнибалу, не опуская взора, и видеть в нем не чудовище, а человека. Отвагу идти против воли сената и толпы, если его разум подскажет ему иной путь. Я дам ему сердце льва, но в груди человека.

– Минерва? – обратился Юпитер к дочери. – Что добавишь ты к его разуму?

– Я вдохну в его разум искру провидения, – сказала она, и её пальцы провели по пряже. Он не будет знать того, чего не может знать, но он будет видеть поле боя, видеть цель и средства. Он будет читать замыслы врага, угадывая их. Но знание – это тоже бремя. Он будет одинок в своём понимании. Его слова будут встречать непонимание, его планы – насмешки тех, кто не будет его понимать.

В этот момент с места, большого кузнечного горна, поднялся Вулкан, супруг Венеры. Его мощная, исковерканная тяжелым трудом фигура отбрасывала широкую, неподвижную тень. В руках он сжимал молот – инструмент творца, способный и разрушать, и созидать.

– Тогда я выкую ему душу, – прогремел его голос. – Не гибкую, как твои нити, Минерва, и не пламенную, как твой гнев, Марс. Я выкую ему стойкость, терпение, умение выносить жар горна и удар молота, душу, что не даст трещины и не сломается. Чтобы, когда все вокруг будут метаться в панике, его дух стоял, как крепкая наковальня, готовая принять любой удар судьбы и отковать из него свою победу. Он будет упорен, как сама земля и как сама скала.

Следом за ним, с самого края круга, поднялся Аполлон, сын Юпитера и земной женщины. В его руках золотой лук, на тетиве которого была натянута мелодия, готовая родиться.

– Я коснусь его уст, – промолвил Аполлон, и голос его был чист и ясен, как вода в роднике. Я ниспошлю ему дар слова, умение зажигать сердца суровой, обнажённой истиной. Его речи будут лететь, как мои стрелы, прямо, неотвратимо, поражая прямо в сердце. Он сможет убедить там, где сила бессильна, воодушевить там, где надежда мертва. И ещё, – Аполлон сделал паузу, – я дам ему способность видеть красоту даже в руинах, музыку в шуме сражения, гармонию в хаосе. Это умерит его победы и смягчит горечь его поражений.

Затем, из тени огромной колонны, напоминавшей ствол древнего кипариса, вышла сестра-близнец Аполлона – Диана. От неё пахло лесом, лунным светом, прохладой горных озёр и дикой, неукрощённой свободой.

– Я наделю его зрением охотника, – сказала она. – Он будет видеть не только целое, но и детали, невидимые другим. След на влажной земле, выдающий замысел врага, слабую точку в неприступной стене, тень сомнения в глазах непобедимого полководца. Он будет чувствовать ландшафт, читать его складки и тайные тропы. И ещё. – она посмотрела прямо на Венеру, и взгляд их на миг встретился в молчаливом согласии, – я дам ему мою чистоту и неприкосновенность. Чтобы похоть и низменные страсти не затуманили его разум в час испытаний, не отвлекли от цели.

Последним, с озорной улыбкой, выступил Меркурий, сын Юпитера и богини весны Майи. Он появился, удобно развалившись на пустовавшем до сих пор троне, вертя в длинных, ловких пальцах свой жезл, обвитый двумя змеями.

– А я, – начал он, и в его голосе слышался лёгкий, насмешливый оттенок, – позабочусь о сущих пустяках, которые вы, могучие владыки, вечно упускаете из виду. Я научу его ноги быть быстрыми в принятии решений, в перемещении войск, в охвате фланга. Я сделаю его ум гибким и изворотливым, как дорога в горах, чтобы он мог договориться так же легко, как отдать приказ последнему легионеру. Я подарю ему то, что вы все упускаете – лёгкость. Лёгкость в движении, в мысли, в общении. Без неё все ваши дары станут для него невыносимой ношей, что сломит хребет любому смертному.

Юпитер выслушал всех. Эфир сгустился, наполненный до предела мощью готовых излиться даров. Казалось, ещё миг и пространство не выдержит.