кровоточащий молчанием,
выпил свою суть,
разжевал сознание.
В сложенных крыльях
ростки падения
ибо еще ниже —
до корневищ,
до унижения,
а иначе как?
Стоит, пошатывается
существо на ножках,
вспенились игриво
дрожжи мыслей.
Ничего нет,
только тени,
тайны босяцкие,
монетки разменные,
лучи-волосинки
на черепе солнца.
И тому рад,
хвала Всевышнему!
запевайте гимны
заморыши-дурачки,
он светит вам
сквозь сутулость свою,
сквозь усталость и призрачность.
Свежо.
И величав вид
ослепшего пройдохи
до коликов в животе,
но все слезки зачем-то,
тянет выблевать
мертвечину родненькую,
здесь, на остановке,
во имя прохожего
или нелепого,
смешного, больного,
тянет и тянет.
А давай ка вместе, любимейший!
крохотный мой сучок,
в рот пальчики —
зазывать спазмы,
сожрем друг друга,
слижем с асфальта
тело Христово,
утолим жажду
бензиновой лужей,
ляжем голенькие
в баки помойные,
попробуй, сосчитай
книжные мурашки.
Поди знать хотел,
а знать нечего,
да хотеть нечего,
почто нам отщепенцам,
мясным божкам.
Колосится рожь,
крутит мельница
древние облака,
идут на выгул
синие ливни.
И я вышел
около шести,
нелепый, смешной, больной,
кровоточащий молчанием,
