Илья Дворкин – Граница. Выпуск 3 (страница 53)

— Братцы, еще подкиньте!

Ковшом на длинной деревянной рукоятке Жуков подкидывал в раскаленную каменку очередные «сто грамм» и смеялся:

— Так в аду великих грешников прорабатывают!

— Наоборот! Этакую благодать только в раю испытывают, да и то не все, а самые безгрешные и дисциплинированные… Борисов, ты не вздремнул случайно?

Борисов и не собирался дремать — добросовестно обрабатывал ставшую малиновой лейтенантскую спину. А тому все было мало, он то и дело справлялся у Борисова: не вздремнул ли? Тогда веник в проворных руках Борисова начинал мелькать, сливаясь в сквозное зеленое полотно. Наконец Бабкин объявил:

— Баста, ребята! — пружинисто соскочил на пол. — Хороший парок соорудили банщики! Жуков, Киселев, спасибо! Отличные веники сгоношили!

Борисов благодарно похлопал Киселева по плечу:

— А ты, оказывается, ничего парень!..

Жуков с Киселевым парились куда слабее этих местных знаменитостей — им на первый случай хватило того жару, что остался после Бабкина и Борисова. Потом уже, войдя в раж, несколько раз плеснули в каменку. После очередной добавки Киселеву зажгло руки, и ему от этого вдруг стало смешно: вот бы рассказать мамаше, как он парится на заставе, — впору хоть рукавицы и шапку надевай, — она бы целую неделю охала, закатывала глаза в ужасе.

— Женечка, да разве можно это при твоем слабом сердце? Не-ет, ты окончательно решил загнать меня в могилу раньше времени!..

Или что-нибудь в этом духе сказала бы. В каждом письме она заклинает, чтобы сынок берег это свое сердце. О чем бы ни писала, а на сердце обязательно сворачивала. И с чего взяла, что оно слабенькое у него? Нормальное сердце. По крайней мере, на кроссах Киселев ни разу не отставал от ребят…

Мало-помалу баня заполнялась голым и горластым молодым народом. Ребята вооружались вениками, благодарили Жукова, а тот кивал на Киселева:

— Вместе с Женькой старались, так что славу будем делить пополам.

— И Женьке спасибо!

По-свойски Женькой его называли впервые. И это означало, что его приняли в солдатское товарищество. Из бани он возвращался веселым и бодрым. Много ли человеку надо? Услышал доброе слово, и вот теперь легко несут ноги и на душе празднично…

Ему казалось до этого, что Борисов долго не забудет его глупой и злой выходки в столовой — сразу вспомнилось его каменное лицо, когда Киселев перед строем просил извинения. Теперь Борисов сказал вроде бы не такие уж значительные слова «а ты, оказывается, ничего парень». Для Киселева же они значили очень многое: он перестал быть чужим среди своих, кончилось его одиночество среди сверстников…

И вот Киселев снова в канцелярии заставы. К прежним собеседникам — майору Зимину и лейтенанту Бабкину — прибавился комсорг заставы и друг его — Петя Жуков. Киселев пришел в канцелярию уже не с тем строптивым настроением, заранее готовый возражать, противодействовать, потому что очень не хотелось тогда, чтобы кто-то притеснял его свободу и показывал власть. Теперь ему даже и в голову не пришло, что кто-то собирается притеснять эту самую свободу или доказывать: раз уж он солдат, так должен подчиняться всем, у кого на погонах больше одной лычки. Теперь он подумал: вызывают — значит, нужен для дела. Он сел на стул не на краешек, как тогда, а так же свободно и естественно, как сидел Петя Жуков.

— Есть необходимость, Евгений, продолжить прерванный разговор, — сказал майор Зимин. — Мы начали его с недельку назад. Помните?

— Как не помнить!

— Все мы втроем рады — и я, и лейтенант Бабкин, и комсорг наш Петро Жуков, — что вы теперь на заставе свой человек. Вот Жуков только что сказал нам: солдаты стали уважать вас, даже Борисов про обиду забыл… И вам стало легче, так?

— Так точно, товарищ майор! Уж такое свойство молодежи: трудно в одиночку.

— Ишь ты, монополист какой! Свойство это не только у молодежи, а у всех нормальных людей… Что теперь скажете о народе на заставе?

— Нормальный народ!

Зимин с улыбкой пояснил Бабкину:

— На языке моего сына, а его ровесника, это слово — наивысшая оценка. — И сразу стал серьезным: — Я надеюсь, теперь с вами можно говорить прямо, говорить по-мужски, и вы этот разговор поймете правильно… Преступника Валерия Казаченко задержали на левом фланге соседней заставы, вы об этом слышали. Соседям объявлена благодарность, а весь наряд представлен к награждению знаками отличия… А задержать нарушителя должны были вы со своим напарником. Да, Киселев, вы! Он на вас шел, но вы спугнули его.

— Но мы же тихо сидели.

— Спугнуть в темноте можно не только шумом, но и огоньком, даже чуть приметными

Киселев опустил голову:

— Я курил, товарищ майор. Две сигареты выкурил. Извините.

— О вашем грубом нарушении службы мы узнали, еще когда вы спали тогда после наряда, — проработали след. Потом позвонили из штаба: Казаченко на допросе рассказал, почему он метнулся в сторону от нашего наряда, — Зимин прошелся по канцелярии, снова опустился на свое место. — Хорошо, что сразу насчет курения признались. А то я целую неделю таскаю в кармане вот эти вещественные доказательства — на тот случай, если бы вы стали отказываться. — Зимин развернул пакетик с двумя окурками сигарет. — Твои?

— Мои. «Варна».

— Ясно! — Зимин с легкой душой выбросил окурки в мусорную корзину. — Так вот, Киселев, мы бы могли взять тебя в крутой оборот сразу же, в тот же злополучный день. Но лейтенант Бабкин связался с прежним местом твоей службы, и тамошний замполит много хороших слов сказал о тебе. Тогда мы приняли решение подождать некоторое время, чтобы ты с солдатами душой сошелся, потому что они будут твоими главными судьями. Петро Жуков подтверждает: ты нашел свое место среди людей, стал своим. А со своими всегда обращаются побережнее. Конечно, всыплют тебе на комсомольском собрании, да и я накажу — такое, сам понимаешь, нельзя прощать. Это не столь для тебя, сколь для пользы дела важно… Как вести себя на собрании — с Жуковым посоветуйся. Друг плохого не подскажет.

Киселев уставился на Жукова:

— И ты знал про все это?

— А как же!

— И молчал?

— Для пользы дела…

Киселев поднялся со стула:

— Спасибо за урок, товарищ майор! Больше такого никогда не повторится!

— Верю! — Зимин посмотрел на Бабкина: — Дополнишь что-нибудь?

— Что дополнять? То же — верю.

— У тебя, Петро, что будет к Киселеву?

— Пока ничего. А появится, так найду время сказать, — улыбнулся Жуков. — Живем-то недалеко друг от дружки, койки рядом стоят.

— Разрешите узнать, товарищ майор, когда собрание будет? — спросил Киселев.

— Это мы с Жуковым уточним. Наверное, подождем приезда майора Степанчикова. Не знаешь такого? Тот самый, которого ты покорил своими ответами на политподготовке…

Майор Степанчиков приехал через двое суток. За месяц с небольшим он успел загореть, и даже излишне — на носу и скулах сходила кожа. Может, потому, что встречались они теперь уже не впервые, Степанчиков не был так сух и официален, как при первой встрече. А может, побывав за это время на многих заставах, он кое-чему научился. Первым делом он попросил Зимина называть его по имени-отчеству — Семеном Афанасьевичем, потом признался:

— Жаль мне этого Киселева.

— А что его жалеть? Жалеют слабеньких и несчастненьких. Он такого впечатления не производит — парень способный, развитой. — Выжидая, что еще скажет о Киселеве Степанчиков, Зимин говорил пока осторожно.

— В отношении Киселева командир части настроен очень решительно, — сказал Степанчиков.

— То есть?

— Он не будет возражать, если вы, Петр Андреевич, найдете нужным ходатайствовать о переводе Киселева в другое подразделение.

— В какое, например?

— В какое-нибудь хозяйственное или строительное, подальше от границы.

— Скажу, Семен Афанасьевич, откровенно: если понадобится хлопотать о Киселеве, то буду просить только об одном — оставить его на нашей заставе. Чего бросать парня с места на место? Живой человек, а не мячик резиновый.

— Но ведь такое грубейшее нарушение…

— У меня, признаться, Семен Афанасьевич, в молодости тоже было грубейшее нарушение: уснул на посту; Всыпали мне за это, но с места на место не перебрасывали. Помогли на ноги встать. — Зимин в упор посмотрел на Степанчикова: — Вы тут излагали точку зрения командира части. А у вас, дорогой Семен Афанасьевич, есть она, своя, личная точка зрения? Или для удобства довольствуетесь чужой?

Нет, майор Степанчиков не взорвался, не разыграл благородного негодования.

— Честно? — улыбнулся он.

— По возможности, Семен Афанасьевич, — Петр Андреевич тоже улыбнулся.

Ничего вроде бы не произошло, но с этого момента растаял между ними ледок отчуждения.

— Я ведь тогда, при первом нашем знакомстве, понял: не такой уж плохой этот ефрейтор Киселев, — признался Степанчиков. — Только какой-то настороженный, колючий, самонадеянный. Но умный.

— Покорил словесными узорами?

— Зачем же так упрощенно? Не будем подковыривать, а, Петр Андреевич?

— Не будем, не будем! — Петр Андреевич, чтобы погасить размолвку, даже ладонь выставил вперед. — Спасибо, Семен Афанасьевич, мне теперь все ясно, и легче будет разговаривать с вами.

Зимин обо всем рассказал Степанчикову: о найденных окурках в воронке, об утренней проработке следа нарушителя, о разговоре Бабкина с замполитом, у которого служил Киселев, о стычке в солдатской столовой, о первом разговоре с Киселевым. Словом, раскрыл то, что называл «тактикой работы с солдатом».