Илья Дворкин – Граница. Выпуск 3 (страница 49)
— Верно, не худо. Я сыну завидую — он этот английский тоже знает. Это нелишне и лейтенанту.
— Этот молодой парень-лейтенант — ваш сын?
— Да, сын. И родился на заставе, — не без гордости признался Зимин. — Ну, что ж, Евгений, спасибо за откровенный разговор. Можете идти.
— Есть идти!
Когда он ушел, Зимин проговорил задумчиво:
— Вот какие теперь пошли солдаты, дорогой ты мой Сергей Николаевич: английский язык знают, первый разряд по шахматам имеют.
— Что и говорить, солдат пошел грамотный. Только меня другое интересует: почему вы, Петр Андреевич, не задали Киселеву главного вопроса?
— Насчет окурков? Еще успеется. Сейчас ведь другое было важно: подготовить Киселева к этому главному вопросу, снять с него отчужденность и настороженность. Судя по всему, это удалось…
Утренняя проработка следа нарушителя, еще «свеженького» и не «остывшего», помогла не только восстановить маршрут преступника, но избавила заставу от лишних осложнений. Позвонил полковник Дементьев. Он всегда разговаривал, не жалея голоса, и поэтому Бабкин слышал весь разговор, как будто сам держал телефонную трубку.
— Правому твоему соседу за сегодняшнее объявим благодарность в приказе, — говорил командир части. — Пограничный наряд в полном составе получит знаки отличия. Молодцы! А как посоветуешь поступить в отношении тебя и твоих простофиль?
— Выдать то, что заслужили, товарищ полковник, — спокойно ответил Зимин.
— Во всяком случае, благодарности не будет. Догадываешься, почему?
— Не догадываюсь, а твердо знаю, товарищ полковник. Еще утром проработали след нарушителя.
— Уже? Вон как! — удивился полковник Дементьев. — Предусмотрительно действуешь, и без напоминаний. Хвалю! Какой же вывод?
— Для нас самый неприятный: наш наряд прохлопал Казаченко, спугнул его и вынудил изменить направление, углубиться в лес. А так бы все события разыгрались на нашем правом фланге.
— Точно! И у нас такое мнение. Выяснили, кто именно спугнул?
— Старшим наряда был ваш подшефный.
— Киселев? Ну и устрою же я ему головомойку, как только выберусь к вам!
— Вот этого я прошу не делать.
— Интересно получается! — искренне возмутился Дементьев. — Всячески отбрыкивался от него, а тут заступается. Где логика?
— Это не телефонный разговор.
— Хорошо, мы подошлем майора Степанчикова, пусть на месте разберется.
Зимин поморщился, — благо, телефон не способен передать выражение лица, — но спорить с начальством не стал. Положил трубку, невесело усмехнулся:
— Вот помаленьку и заваривается каша. Майор Степанчиков к нам пожалует.
— Слышал я. Теперь, наверно, придется наказывать Киселева не откладывая.
— Поощрять его я не собирался, а с наказанием куда спешить? Скажи, Сергей, что нам с тобой важнее — наказание ради наказания или помощь солдату, чтобы вышел на правильную дорогу? Конечно, можно и наказать. Но только в крайнем случае. Пока нам с тобой важно знать, как сегодня поведет себя Киселев на боевом расчете…
Боевой расчет всегда заканчивается вопросом к солдатам: «Все ясно?» И сегодня Зимин закончил этим вопросом, услышав в ответ обычное: «Ясно, товарищ майор!» Солдаты, стоявшие «вольно», разгоняли под ремнем складки на гимнастерках, сейчас последует: «Смирно!», а потом: «Разойдись!» Но тут во второй шеренге поднялась рука.
— Что у вас, ефрейтор Киселев?
— Разрешите сказать, товарищ майор?
— Выйдите из строя!
Кое-кто в строю поморщился: чего еще вздумал тянуть время этот зазнайка!..
Но Киселев сейчас никак не походил на зазнайку. Он шумно вздохнул, и вид у него был такой, будто собирается человек нырнуть в ледяную воду.
— Я прошу извинить за вчерашнее безобразие в столовой. Я, это, ребята…
— Здесь нет ребят, здесь солдаты! — строго перебил его Зимин.
— Ну, солдаты… — покладисто согласился Киселев. — Честное слово, ребята, у меня не было злого умысла. Я не хотел оскорблять Борисова. Это получилось нечаянно. Я прошу извинить меня за безобразную выходку. Больше этого не повторится, ребята…
— Что думает комсомол?
Вопрос начальника заставы относился к Пете Жукову, секретарю комсомольской организации.
— Я бы извинил, — отозвался Петя Жуков. — По молодости всякое бывает.
— А вы что скажете? — Зимин посмотрел на Борисова. — Выйдите из строя.
Борисов вышел не спеша, холодновато посмотрел на Киселева:
— Я подумаю, товарищ майор.
— Сколько собираешься думать? Человек признается перед всеми честно, открыто. Это ведь что-то значит, решиться на такое — надо характер иметь, еще и совесть в придачу.
Борисов, однако, продолжал свое. Обычно немногословный, он тут целую речь закатил:
— Как же не подумать, товарищ майор? Киселев — ленинградец, он этим сразу, как пришел, похвастался перед нами. Разве этим хвастаются? Я сколько раз от своего отца слышал: ленинградцы — культурный, приветливый народ. Батька знает, он воевал под Ленинградом. А Киселев? Какой он культурный и приветливый? Занозистый он и зазнайка, свысока на всех поглядывает… Не за эти коровьи сиськи я на него в обиде. У меня никак не укладывается в голове: как это можно хвастаться, что ленинградец, — и тут же заноситься? Родиться в знаменитом городе — это ведь еще не личная заслуга. Скажем, я родился в другом месте, к примеру в деревне, — так что, я уже от рождения какой-то второсортный человек?.. У нас на заставе он один ленинградец. Может, он лучше нас, деревенских, границу охраняет? Никто этого не скажет про Киселева… Нет, я извиняюсь, товарищ майор, но я еще подумаю. Повременю немножко с извинением, посмотрю, как он дальше поведет себя…
Никак не ожидал Зимин, что Борисов воспротивится так решительно. И все-таки не стал настаивать на своем, тут же прикинул: может, это и к лучшему. Пусть Киселев и в самом деле задумается. Но не сорвется ли, хватит ли у него характера и выдержки?
5. ПРИЗНАНИЯ
Вечер, да еще летний — самое любимое время на заставе. Дело не в погоде. Если даже и дождик моросит, все равно это время самое желанное для всех — свободное, вольготное. Кроме дозорных и часового на вышке, каждый проводит его по своему усмотрению: кто письмо пишет, кто читает, Жуков, например, зарывается в учебники и конспекты — после службы собирается поступить в сельскохозяйственный институт, лейтенант Бабкин по обыкновению затевает волейбольное сражение, Борисов на перекладине выделывает такое, что дух захватывает, Ухов тяжеленной штангой грохочет на деревянном помосте. Возле Борисова и Ухова всегда толпятся болельщики и ученики.
Все звуки, чуть приглушенные, — спортивный городок расположен по ту сторону здания: грохот брошенной штанги, удары по мячу, восклицания болельщиков — врываются через раскрытые окна в квартиру.
В это время семья Зиминых всегда ужинала. Санька, заслышав шум спортивных баталий, наспех глотал ужин и выскакивал из-за стола.
— Спасибо, мам! Чай патом попью, — и спешил занять место в команде, которая сражалась против Бабкина, — солдаты настояли, чтобы на каждой стороне было по лейтенанту, потому что оба они играли прилично.
На этот раз Санька засиделся за столом. Даже волейбольный гонец прибегал за ним, но он отговорился:
— Ногу подвихнул.
Петр Андреевич пил чай из блюдечка по старинной привычке.
— Где, когда? — удивился он.
— Перед самым ужином, — ответил Санька, но не стал уточнять, где.
Петр Андреевич заметил, что сын выглядел не так, как всегда: почему-то посматривал на отца, будто провинился перед ним чем-то, был необыкновенно тихим и серьезным, не подшучивал над сестренкой. Что-то непонятное творилось с парнем. Но Петр Андреевич расспросами не донимал: придет время — сам признается.
Время это наступило, как только женщины убрали посуду со стола и ушли на кухню.
— Пап, у меня к тебе очень серьезный мужской разговор, — сказал он негромко, чтобы не слышали на кухне. — Выйдем на улицу. Не возражаешь?
— Значит, не только мужской, но даже и сверхсекретный разговор? Придется идти.
— Я серьезно, отец, не шути.
Даже не папой, а отцом назвал.
Тасе, как известно, до всего было дело, и с кухни раздался ее голос:
— Куда это вы подались, мужики?
И Лена не умела молчать. Она хихикнула:
— Секретничать пошли!