Илья Дворкин – Граница. Выпуск 3 (страница 40)
И Никита не хотел волновать Таню. Да и не принял он на этот раз угрозу всерьез. И потом всю жизнь не мог простить себе этого.
В Харькове в самолет села группа иностранных туристов, вернее, туристок. Толпа сухощавых, радостно возбужденных дам весело взяла «ИЛ» на абордаж, растеклась по проходу. У Никиты было такое впечатление, что все они, если не близнецы, то очень близкие родственницы — одинаковые угловатые фигуры, одинаковые волосы платинового цвета, экстравагантность в одежде. И даже эта экстравагантность, собственно, и предназначенная для того, чтобы выделяться из массы, делала их одинаковыми.
Дамы без возраста. Ставший привычным во всех аэропортах мира, примелькавшийся стереотип «путешествующей американки», глядящей на мир сквозь рамку видоискателя фото- или киноаппарата. Пожалуй, только личные врачи, полицейские да таможенники имели возможность узнавать их истинный возраст.
Никита равнодушно наблюдал за суетой усаживания бодрых путешественниц, машинально отметил, что стюардесса неплохо говорит по-английски.
Она перехватила Никитин взгляд, смущенно улыбнулась — в это время одна из экспансивных авиастарушек что-то такое прикрепляла ей на грудь, какой-то круглый значок, величиной с небольшое блюдце.
Никита отвернулся.
Снова выплеснулся в памяти весенний Алиабад — пропитанный, перенасыщенный солнцем и запахами свежей, новорожденной листвы. Город, который видел сейчас Никита, был более реален, чем настоящий, и в этом была какая-то странность, тревожная и раздражающая.
В который уже раз Никита перебирал тот день по минутам, шаг за шагом, слово за словом.
Будто что-то мог изменить… Колесо не поворачивается вспять, часы тикают, стрелка бежит слева направо…
Дрожали на тротуарах нежные тени акаций — сквозные, замысловатые, как кружева. На Тане было свободное, скрадывающее изменившуюся фигуру, светлое платье, походка ее стала осторожной и плавной, будто она несла на голове наполненный до краев хрустальный сосуд. И была она такой молодой, свежей и тонколицей, что встречные издали начинали улыбаться ей, а потом долю еще оборачивались и глядели вслед.
Таню смущали эти взгляды. Она коротко взглядывала на Никиту, прихваченные первым весенним загаром щеки чуточку краснели.
— Что это они? — спросила Таня.
— Потому что — м-м-м! — Никита поцеловал сложенные щепотью пальцы. — Пэрсик!
— Сам ты фрукт. Ты тоже так бесцеремонно оглядываешь женщин?
— Еще хуже! Они непосредственные дети Востока, я же продукт Запада, на мои первобытные инстинкты наведен глянец цивилизации. А что может быть хуже инстинктов, покрытых глянцем!
— Трепло! Пэрсики, фрукты, продукты — целый овощной магазин, — Таня расхохоталась. — Есть хочу. Умираю хочу есть. Шашлык хочу и много-много зелени.
— Хоп! — Никита по-восточному хлопнул над головой ладонями. — Кутить так кутить!
«Мы зашли в кафе напротив женской консультации. Таня ела с таким аппетитом…
— Подозрительно! — сказал я. — Не лопаешь ли ты за троих?
— Эх, вот бы! — Таня засмеялась. — Вот бы здорово!
— Тебе не страшно? — тихо спросил я.
— Чего? — удивилась Таня.
— Боли.
Таня перестала улыбаться, отложила вилку.
— Страшно, — сказала она. — Одно утешение, что всех людей на земле родили их матери.
— Кроме Адама и Евы, — глуповато сказал я.
— Адам! Это был мужчина! Вот попробуй сотвори что-нибудь толковое из своего ребра!
— Только шашлык по-карски, если ты каннибалка.
Боже мой, мы болтали всю эту чушь, а разговор был последним…
— Я побежала, — Таня чмокнула меня в щеку. — Это недолго.
Я следил из окна кафе, как она вошла в подъезд консультации, видел, как туда прошмыгнул какой-то парень. Подумал: ему-то туда зачем?
Видел, как он выскочил оттуда и быстро пошел по улице. Ошибся парень дверью…
И вдруг что-то толкнуло в сердце, и я бросился, вбежал и увидел…»
Никита протяжно застонал и вытянулся в кресле. Глаза у него были закрыты, лицо в крупных горошинах пота.
Соседка-американка испуганно закудахтала:
— What’s happened?[8] — Потом отчаянно замахала руками, подзывая стюардессу: — Doctor! Send for a doctor, please![9]
Стюардесса метнулась к Никите.
— I am quit well[10], — процедил Никита сквозь зубы и, обращаясь к стюардессе: — Не беспокойтесь, пожалуйста. Дурной сон приснился, страшный.
Стюардесса и американка с любопытством уставились на Никиту.
— Do yon speak English?[11] — обрадовалась американка.
Никита посмотрел в ее круглые глаза доброжелательной птицы с роскошными наклеенными ресницами, на лицо неестественной ровной розовости… Но шея, бедная шея — как она выдает женщин…
«Бедняжка, сколько же тебе стоит сил и средств оставаться столь моложавой! Ну, о чем я с тобой буду говорить? — подумал Никита. — О чем я сейчас могу говорить!»
— No![12] — сказал он.
Опрокидывая стулья, Никита ринулся из кафе, вбежал в парадное и увидел…
Она лежала на площадке лестницы между первым и вторым этажами.
Лежала в любимой своей позе — свернувшись клубочком.
Яркий свет падал из окна, высвечивал розовую нежную щеку и четкой лепки маленькое овальное ухо.
Никита не видел лестницы, не видел подоконника, не видел площадки…
Он глядел на Таню, и ему казалось, что она просто устала и прилегла отдохнуть.
А дальше… Что было дальше, Никита помнил плохо. Он машинально делал все, что нужно, но одна мысль бухала в голове, как набат: поздно! поздно! Всё можно поправить… Ничто не поздно, кроме смерти.
Он понял это в тот миг, когда поднял Таню.
Негодяй ударил подло, по-бандитски точно — сзади, в шею у основания черепа. Наповал.
Никита снова дернулся в кресле. Американка испуганно отодвинулась, прошептала:
— He is ill![13]
Убийцу искали не только те, кому положено это по штату.
Уже было известно, что это брат Аннаниязова. Никита и Ваня Федотов рыскали по всем закоулкам, по всем базарам, по всем забегаловкам — молчаливые, с почерневшими лицами и яростными, жесткими глазами.
И горе было бы подлецу, если бы они его нашли. Его нашли, но не Никита и не Ваня.
Восемнадцатилетний дебил, угрюмая низколобая скотина, воплощенная иллюстрация к теории Ломброзо… Он еще умудрился пырнуть ножом оперативника.
Даже своим крохотным сумеречным умишком он понимал — пощады не будет и отбивался яростно, как хорек, попавший в западню.
После суда Никиту вызвал начальник таможенной службы республики и сказал:
— Вот что, Скворцов, тебе надо уезжать отсюда. Ты погляди, на кого ты похож — лицо серое, как чугун. Изведешься ты здесь. Короче, я тебе устроил перевод на родину. В Ленинград. Доволен?
— Хорошо, — вяло ответил Никита.
— Ну, и славно, раз хорошо, — сказал начальник и тихо добавил: — Жить-то надо, Скворцов, что ж доделаешь — им уже не поможешь. У меня дочь погибла в горах, альпинистка. Я понимаю, ты уж поверь.
— Верю, — так же вяло ответил Никита.
— Иди, сдавай дела. Прощай, — и начальник отвернулся.