Илья Бриз – Сбить на взлете (страница 3)

К повороту на местечко подошли уже ближе к вечеру и, не сговариваясь, побежали. Из-за леса тянулись струйки черного дыма, несло гарью и копотью. Повернули за деревья и встали. Аэродрома, можно сказать, не было. Взлетное поле испятнано многочисленными воронками, на стоянках дотлевали остовы самолетов. Много разрушенных капониров. На месте казарм валялись кучи чадящих раскиданных бревен.

- Как же это? - поникнув, протянул Серега.

- Война, - глупо ответил я, угрюмо наблюдая за жителями, закапывающими большую яму у самого леса. Из-под земли еще были видны чьи-то руки и торчащая вкось сломанная нога в красноармейском ботинке. На фоне буро-черной запекшейся крови белая кость смотрелась как-то неестественно. Рядом с ямой надсмотрщиками стояла пара немецких солдат с винтовками и поторапливала людей: "Шнель-шнель". И еще был запах. Какой-то приторно-сладковатый дух тления. Чем-то похожий на вонь от случайно раздавленной грузовиком в прошлом году кошки. Только здесь были мертвые люди. Много... Малый смотрел, а меня начало выворачивать. Прислонился к стволу растущей на опушке лиственницы и долго травил коричневую слизь. Шоколадка?

****

В нашем домике было пусто, только явные следы торопливых сборов. Но и папин тревожный чемоданчик, и две мамины сумки - маленькая с документами и большая с вещами - стояли у самой двери в общей комнате. Я сунулся в свой закуток - на кровати сидор с моими шмотками. В небольшой спальне родителей распахнутый шкаф с вывернутой на постель одеждой. Зачем-то покопался в меньшей сумочке. Тут был мамин паспорт, мой комсомольский билет и свидетельство о рождении, какая-то старая грамота, другие бумаги - толстенная такая пачка. Некоторые совсем старые с "ятями".

Пошел к деду Моте выяснять, что здесь было. Шавки, которая всегда меня облаивала, на дворе почему-то не было. Кривоватая конура была пустой с валяющейся сверху веревкой и самодельным кожаным ошейником. В доме баба Соня пришивала к дедовой рубахе желтую тряпицу. Увидела меня, бросила все и всплеснула руками:

- Коленька, сиротинушка, живой! А мы уж думали...

Это с чего вдруг я сиротинушка?

Она бросила все на лавку, не обратив внимания на свалившуюся на пол рубаху, подскочила, уткнулась носом в мое плечо, обняла и заревела. Я гладил ее по седой голове - платок сполз на спину - и ничего не понимал. И чего талдычит о каком-то сиротстве? О чем это она?

Сбивчиво, утирая уголком своего привычного головного убора все время текущие слезы, начала рассказывать о вчерашней бомбежке. Что-то о тысячах самолетов с крестами, с самого утра со страшным ревом падающих как коршуны на аэродром, о громадных взрывах, о дьявольском огне и клубах все заполонившего черного дыма. Бабка все время сбивалась на свой идиш - в местечке большинство говорило на нем - и мне приходилось ее переспрашивать. Кое-как понял, что немцы воскресным утром бомбили аэродром. А через пару часов прилетели опять. Вот во время второй бомбежки родителей и накрыло одной бомбой. Как это? И маму, и папу?! Дошло до меня не сразу...

Пришел в себя много позже. Сижу на лавке с ногами и обнимаю колени. Дед Мотя что-то выговаривает жене. Потом сунул мне в руки большую кружку - вода была мутной и горькой, и почему-то обжигала горло...

****

Голова трещала, а во рту был жуткий привкус сивухи с сильной сухостью. Раскрыл глаза и долго смотрел на потолок - побелка была вся в мелких трещинках. Потом все-таки сел и увидел на столе большой кувшин, накрытый чистой тряпицей. И пустую железную чашку с отбитой у края эмалью. Кое-как дотопал до стола - шатало, как на пароходе во время экскурсии в прошлом году - и напился прямо из кувшина. Стало легче, но очень захотелось за угол. Осмотрелся, сообразил, где нахожусь и побрел на двор. К отхожему месту уже бежал. Только на обратном пути вспомнил вчерашнее. Чего баба Соня несла? Вон же на аэродроме кто-то самолетный мотор гоняет. Что я М-105П, который на Яке стоит, по звуку не узнаю?

Дед Мотя, ввалившийся в калитку с моим сидором в руке, большим узлом на плече - я с удивлением узнал мамин любимый гобелен, доставшийся ей от родственников - и с желтой шестиугольной звездой, нашитой на рубаху, заставил споткнуться.

- Проснулся, малец? Солнышко давно за полдень перевалило, а ты все спишь. Эк тебя шатает. Иди в хату, там поговорим.

Я что, почти сутки дрых?!

Рассказывал старик долго. И про воскресные бомбежки, и про то, как оставшиеся в живых летчики при первых слухах о немецких танках - от границы на взмыленной кобыле примчался красноармеец с известием, что его стрелковый полк "намотали на гусеницы" - улетели на оставшихся целыми самолетах. Остальные красноармейцы и командиры, забрав всех лошадей и телеги в местечке, следом. Танки действительно появились ближе к вечеру - четыре штуки с плоской пулеметной башенкой, смещенной вправо. Маленькая колонна прошла дальше на восток, не останавливаясь. А потом приехали другие оккупанты на повозках и обычной двуколке с немцем-управляющим бывшего пана и начали наводить свой порядок.

- Орднунг это у них называется, - пояснил дед. - Сорвали на сельсовете флаг и свой, тоже красный, но с черной свастикой в белом круге понавешивали. Приказали, - прогундосил копируя: - Всем лицам еврейской национальности желтые звезды на одежу нашить, - указал на свою грудь. - Кобыздоха мово пристрелили, - тяжело вздохнул, но глаза были абсолютно сухими, - вчерась заставили убитых ваших таскать и закапывать, а сегодня ямы на аэрдроме ровнять. Туды машина с их механиками пришла. Повыкатывали из целых капониров справные самолеты, гоняли полдня моторы, что-то проверяли. Говорят, завтра угонют. А тебе, паря, уходить надо. Прознают, что ты сын главного красного командира - плохо будет. Дружбана твово Серегу с матерью кто-то сдал, - опустил голову, принимая вину односельчан на себя, - уже забрали и куда-то повезли.

- Куда? - вскинулся я.

Дед Мотя только плечами пожал и деловито продолжил:

- Я в ваш дом забежал, порылся трошки. Ты уж прости, что без спросу. Вещички твои прихватил, - он указал на мой солдатский вещмешок, презентованный когда-то техником Елизарычем, - в документах, - ударение было на "У", - пошукал малость. Твое свидетельство и партейную книженцию, - так дед комсомольский билет назвал, - приложил к тряпкам, - опять ткнул рукой в сидор. - Остальные бумаженции в промаслену бумагу во много слоев заверну и прикопаю под старой яблоней на заднем дворе, где собаку зарыл. Авось не догадаются под гнилыми костями сыскивать. А счас тебе подзаправиться надо как следует - когда еще драпанувшую армию нагонишь.

Это "драпанувшую" резануло по ушам, но говорить я ничего не стал. Увы, но старый еврей был прав. И о погибших родителях дипломатично напоминать мне не стал. Лучшие наши вещи себе прибрал? Ну, а куда я с ними попрусь?

- Давай наворачивай, - дед притащил с летней кухни большой еще горячий горшок томленого мяса, - у Пелагеи корову панский прихлебатель стрельнул - сам знаешь, больно бодючая была. Поделилась баба трошки, - положил буханку черного хлеба и длинный нож, присовокупив: - С собой режик на всяк пожарный возьмешь. А пока тебе в дорогу разного соберу, - вытащил из узла мои парадные кожаные ботинки и поставил у лавки: - Не дело в сандалетах по лесу шкандылять.

Ел я молча. Не очень-то хотелось, но понимал что надо. Потом долго хлебал кисленький бабы Сони морс, глядя, как старик готовит меня в дорогу. Большой белый каравай и завернутое в чистую тряпицу копченое мясо, два коробка спичек и пакетик соли грубого помола. Белые мешочки с крупами, уложенные в небольшой железный котелок с кривоватой проволочной ручкой. Десяток вареных яиц. Запеченную в тесте курицу, сочащуюся жиром, он старательно укутал в вощеную бумагу, а сверху еще и газетой замотал, чтобы ничего не запачкать. Курицу наверняка сготовила Мотина жена по своим неведомым рецептам. Вкуснее я ничего не пробовал. Где сама баба Соня спрашивать не стал - нет ее, значит, помогает кому-то работящая старушка. Не умеет без дела сидеть.

Дед взвесил на руке собранный сидор, согласно кивнул сам себе, присовокупив "Своя ноша не тянет", и сел, наблюдая за шнуровкой мною ботинок. Дождался завязывания и резко подхватился, протягивая вещмешок:

- Ты уж не обессудь, коли что не так, - протянул: - Война - штука тяжкая. Немчура - солдаты сурьезные. Еще на той империалистической убедился. Увидимся али нет, не знаю, но ждать буду. И про бумаженции никому не сбрехаю.

Обнял он меня крепко, потом что-то долго на своем идише гнусавил. Молитву из талмуда? Я хоть и комсомолец - в полку принимали! - возражать не стал. За этот с небольшим год, что знаком с Мотей, ничего плохого от него не видел...

****

Обходя аэродром вокруг, все-таки подошел со стороны леса поглядеть на большую могилу. Ни пирамидки, ни крестика. Сволочи...

А недалеко в ряд стояли три самолета. Два "Ишака" и... - глазам своим не поверил! - папин Як с бортовым номером "тринадцать". Вспомнил, как отец смеялся над предрассудками полковых летчиков - никто не хотел брать это "несчастливое" число. А потом приказал воентехнику второго ранга Павлу Елизаровичу Кривоносу нанести его на свою командирскую машину.

Палатки немцев и два грузовика с будкой стояли метрах в трехстах. Около стола руководителя полетов и летней столовой фашисты устроились. Там и пировали. Слабые порывы ветра доносили пьяные выкрики и смех. Празднуют гады. Не отдам я им наши самолеты. Лучше спалю к чертям. Лес, он вот, рядом - успею сбежать. Где находятся сливные краны топливной системы, мне было хорошо известно - несколько раз сцеживал в банки и относил военинженеру Мамонтову пробы бензина на какие-то анализы. Даже не прячась, подошел, перочинным ножом отщелкнул замки "дзус" лючков и открыл краники у обоих И-16. Собрался открывать у Яка и остановился. Посмотрел на истребитель, и захотелось еще раз посидеть в кабине. Вскарабкался на крыло, сдвинул фонарь - даже парашют не забрали. Устроился на нем, включил тумблера, как будто готовлюсь к полету. Зашевелились стрелки, загорелись лампочки. Привычно обежал взглядом приборную доску, как учил папа. Отметил полные баки, еще теплый двигатель. Открутил кран воздушной магистрали - под пятьдесят атмосфер. Сидел и смотрел, прощаясь с крылатой машиной. Обтянутую шершавой кожей ручку управления гладил. Закрыв глаза, представлял, как взлетаю на истребителе. Сглатывал слезы, не желая расставаться...