Илья Бояшов – Жизнь идиота (страница 8)
— Тебе не хочется отсюда сигануть? — спросил он меня.
Я признался, что хочется, поэтому и к краю стараюсь не подходить.
— Мне тоже, — вздохнул мой друг.
Как у всяких художественных натур, с психикой у нас явно было не в порядке. Ничего не поделаешь — приходилось с этим мириться.
А гвоздем рижской программы стал мастер Жора.
Мастер выглядел настоящим прохиндеем, и все же я сохранил о Жоре самые теплые воспоминания.
Прежде всего, он, как и мы, был помешан на музыке. Помню его домик в тени деревьев, состоявший из кухни и комнаты, в котором так здорово пахло клеем и стружками. От Риги до Лондона еще ближе — с пластинками у хозяина было все в порядке. Кроме «битлов» и тех же «роллингов» я нашел в его фонотеке весь «Цеппелин».
За окнами стемнело, крутился цеппелиновский диск семьдесят третьего года «Дома святых». Именно на нем нарезана «Песня дождя» — по-моему, лучшее, что создали наркоманы Пейдж и Плант. Жора мастерил очередную гитару и вел с нами деловой разговор — оказалось, он вовсю продвигал в консервативной Риге местный рок-клуб и собирался его возглавить. Сам Жора был тощим, лет под сорок, с насмешливым взглядом и непоколебимой уверенностью в себе как в лучшем гитарном мастере всех времен и народов. Он сразу же принял экзотичный заказ (и, надо сказать, не подвел). Несмотря на явные признаки авантюризма и нескрываемое хвастовство, Жора пришелся нам по душе. Мы славно с ним посидели, однако, кроме чая и хлеба, в его гостеприимном доме больше ничего не нашлось.
Ирена пообещала ужин у своего брата — чуть ли не ученика самого Рави Шанкара. С ее слов, во время посещения великим индусом Москвы брат даже подносил Шанкару на концертах инструмент.
Приглашение мы приняли моментально.
Я подозревал, что с экзотикой там тоже будет в порядке, однако не мог представить, что дело зашло так далеко. В квартирке лежали одни маты — невольно вспомнился наш матрац. Жена брата, воробушек в сари, готовила что-то на кухне — это сразу внушило оптимизм.
Запахи откровенно бодрили.
В ожидании ужина Иренин брат сел на пол, скрестил ноги и подвинул к себе ситар. Я был потрясен, так как никогда не слышал ситар вживую. Звуки возносили к самому Эвересту. Если бы не голод, мы расслабились бы окончательно — но вот внесли заветные горшочки.
Первым забеспокоился Отряскин — я видел, как он скребет ложкой по дну горшочка в надежде поймать хотя бы кусочек говядины или свинины.
Надежды оказались тщетными — нам были любезно предложены
Последней надеждой оставалась Иренина мама.
Помню ее взгляд, когда вся наша троица показалась на пороге. До сих пор не могу сообразить, отчего она так расстроилась — то ли оттого, что ее дочь таскается с такими оборванцами, то ли оттого, что эти двое несчастных рок-лабухов на свою голову связались с ее доченькой.
Тем не менее ужин оказался настоящим.
На следующий день Жора развил невиданную активность: потащил знакомиться со своей будущей паствой.
Рижский рок-клуб располагался в проходном дворе. Попав в продуваемый со всех сторон проходняк, мы внезапно оказались окружены спорящими и активно жестикулирующими молодыми людьми. Жора бодро вмешался в спор. Судя по всему, он действительно слыл здесь авторитетом — к нашему мастеру прислушались, мы были представлены как обитатели Олимпа.
Действительно, по сравнению с состоянием дел в Риге Питер казался настоящим раем. У наших рокеров была крыша над головой. Зал со сценой. Аппаратура. Прожекторы. Собственные фотографы. О наших писали. О наших разве что ленивый не судачил.
Кое-кто из местных побывал на последнем фестивале, так что и об экстравагантных «Джунглях» знали не понаслышке.
Посмотрев на двух посланцев олимпийских богов, «пикейные жилеты» здорово приуныли. Чтобы хоть как-то сгладить собственное ничтожество, они повезли меня и Отряскина в один из окраинных клубов на репетицию местной команды. Там повстречался нам еще один персонаж — тип, кстати, на Руси достаточно распространенный. Подобные ребята в позапрошлом веке уходили в народники, в начале двадцатого становились большевиками, а в бамовские семидесятые поголовно шли в диссиденты. Тот же взор горящий, та же небрежность в одежде, те же чуть ли не лапоточки — и совершенно нескрываемый фанатизм. Нет, в заплечном мешке нашего нового знакомого не лежали революционные листовки. У него вообще мешка не было — за плечами болталась гитара в старом самодельном чехле.
Этот человек пришел почему-то в Ригу чуть ли не из Сибири, подозреваю, пешком. Я так понял, что он по простоте душевной считал Латвию преддверием Запада. Какая наивность! Однако он обосновался именно здесь, спал на вокзалах и играл на гитаре. Вот, собственно, и все. Особенность этого подвижника заключалась в том, что он играл исключительно Хендрикса. Он бредил Хендриксом. Кроме черного Джимми, для него никого и ничего вокруг не существовало. Сколько я навидался подобных несчастных, один из которых тщился переиграть Пейджа, другой бредил «Дип Пёрпл», третий рвался в Англию, вбив себе в голову, что его непременно примут в состав «Куин» — за невероятную крутость игры. О несчастная моя родина! О милые дураки, невесть где затерявшиеся сейчас на ее необъятных просторах! Имя вам легион. И ведь что самое интересное — на своих чудовищных раздолбайках (производства Ленинградского завода музыкальных инструментов) играли вы действительно «один в один». Но Блэкморами вам никогда не быть. И Хендриксами. И Маккартни тоже. Хочется верить, что вы не спились, не свели счеты с жизнью, но нашли в себе силы избавиться от этого наивного идиотизма и сейчас ведете нормальный, обыкновенный образ жизни — пьете с друзьями пиво и возитесь с детьми. Или на худой конец с машиной в гараже. Но нет, у нас все привыкли доходить до конца, до края — боюсь, паренек все-таки закончил плохо: слишком горело в нем то самое, отечественное, святое, народничество.
В тот день он вытащил из холста свою «мандолину» и сыграл нам Хендрикса.
Один в один сыграл. И потом стеснительно так признался, что целый год (год!) корпел над хендриксовской пластинкой и снимал все пассажи — вплоть до каждой ноты. До каждой! Помню, сидя с нами на ступеньках заштатного рижского ДК, трогательно прижимая к себе гитарку и ту самую пластиночку — единственное его сокровище, — босяк вслух мечтал податься теперь в Америку. Не знаю, что ему там открывалось, какие дали и города, но он просто трясся, когда в его присутствии упоминали Нью-Йорк.
Я хотел возразить, что Хендрикс — это уже вчерашний день.
Помню, я даже улыбался при этом. Хотя, честно говоря, хотелось плакать. Я так и представлял себе: сидит этот любитель Хендрикса где-нибудь в Свердловске или Чите на кухоньке задрипанной пятиэтажки, «снимает» Хендрикса (один в один) и мечтает о заоблачной стране, в которой он рано или поздно окажется. А там — «свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут». И глаза его светятся, и хватает он гитарку и заезженную пластинку, и тащится сюда, на край советской земли. При этом никто из советских людей доморощенного Хендрикса в упор не замечает. Люди здесь другими делами заняты: латыши тихо ненавидят русских, а русские строят социализм. И вообще, почему нам на наших кухнях обязательно нужно выдумывать себе некую туманную даль, полную прелести и очарования? Чтобы всю жизнь потом стремиться к призраку? За океаном — та же земля, те же деревья. По большому счету то же небо. Может, с «вэлферами» там полегче, однако привыкаешь даже к Голливуду, и опять начинается неизбежное томление. Куда еще бежать с земного шара? Но все-таки, все-таки, к чести того безымянного мечтателя следует признать — даже в моей сегодняшней седой скептичной голове засел с детства такой вот куплетик:
Далёко-далёко за морем Стоит золотая стена; В стене той — заветная дверца, За дверцей — большая страна.
Короче, «под небом голубым есть город золотой»…
Не знаю, бродили ли уже тогда подобные фантазмы в голове и у моего рассеянного друга, но по крайней мере внешне Отряскин был занят другим: радовался, что заказ будет готов, продумывал очередную программу и уже откровенно скучал на берегах гостеприимной Даугавы.
Подобные анахореты, такие как тот повстречавшийся нам любитель Хендрикса, его не занимали: Отряскин был «сам с усам». Не знаю, помнит ли он сейчас о том представителе большого и наивного нашего народа?