Илья Бокштейн – Понедельник. Литературный альманах. 9-й выпуск (страница 15)

За предел нежитья! К чаше дерзкого «СМОГ»* Причастилась и я! *СМОГ – молодёжно-поэтическое движение начала 60-х годов.

6. ПИАНИСТ

Владимиру Крайневу

Возвращаясь домой, потрясеньем гордясь,

Мне кричать всем хотелось от счастья:

Там играл пианист – страсть по струнам лилась

От натянутых жил до запястья!

Звук – по локоть, плечо, предо мной, надо мной,

На себя будто бы нанизала, —

Виртуоза игра иерихонской трубой

Разрушала апатию зала!

Тишины монолит, как Берлинской стены

Всей торос из железобетона,

Раскололся под властью витальной волны

Торжества совершенного тона!

Возвратившись домой, позабыв обо всём,

Диск крутила – в тоске – граммофонный.

Там играл пианист, – рассказать бы о нём,

Да молчал аппарат телефонный…

Илья Бокштейн (1937—1999)

В октябре этого года исполнилось двадцать лет со дня смерти Ильи Бокштейна. Поэт ушёл из земной жизни, но по-прежнему с нами в более тонком литературном пространстве, а его уникальные произведения изящно вплетаются в общее волшебное кружево современной израильской поэзии на русском языке. Издатели и читатели альманаха «Понедельник» выражают искреннюю благодарность родственникам Поэта: внучатому племяннику Илье Бокштейну и его маме Юлии Бокштейн за предоставленные материалы.

***** Пространство меня обнажает, в прострацию вводит восход не солнца. Чего? Я не знаю. Секрет океаном растет, претит описание жизни — холодного ветра пятно, в плаще словотворческой мысли, что высится храма окном. И все, что любовью хранимо, на тайном холсте заволнит, плывут мне навстречу – незримы — предчувствия знаков одних, Крик пропасти, что окрыляет прорывы затверженных слов, в обрыве вниманья вздыхает, ступени убрав у шагов, и разум от них улетает в уныло крылатый простор, что ангелам видится раем, а змеям узорами нор.

Памяти Леонида Аронзона

Здесь кроме тишины кого-то нет,

Кого-то нет, застыло удивленье.

Струится дождь, как с листьев тонкий свет,

Намокший лист – зеленое затменье.

Намокший лист – намек освобожденья,

Разрыв, теперь мы людям не чета,

Теперь мы чуть от ветра отклоненье,

Хоть ветра нет, есть чистота листа.

Здесь кроме тишины поэта нет,

Последних листьев наводненье,

Проходит дождь, как с ветки тонкий свет,

Как таинство его освобожденья.

Он понял: здесь не нужен парабеллум,

Ни мрака на душе, ни вспышки гнева,

И счастье здесь не стоит птичьего хвоста.

Здесь ничего не нужно, —

В такт тишине растаять.

Мокнет красота. И капли тяжелы,

Как свежесть чутко белая;