Илона Волынская – Леди-горничная возвращается (страница 44)

И в этом предположении логика тоже была. Надо же, до чего он додумался! Я одарила инспектора долгим оценивающим взглядом.

— Вы второй человек за сегодня, который объяснил мне, сколько возможностей я упустила. Правда, барышня Эрика всего лишь спиться предлагала. Ваши варианты — продать титул за деньги и шпионить в пользу Султаната — гораздо более… — я пошевелила пальцами, подбирая подходящее слово. — …жизнеутверждающие!

— То есть, отказываетесь сознаваться? — устало вздохнул Баррака.

— В шпионаже на Султанат, диверсии на поезде или убийстве Тристана? — деловито уточнила я.

— А в чем готовы сознаться? — также деловито осведомился Баррака, нацеливаясь пером в протокол допроса.

— Ни в чем! — торжественно объявила я.

На меня посмотрели укоризненно: подразнила, и в кусты?

— Не хотите, значит, по-хорошему? — набычился инспектор.

— По-хорошему — не хочу, а по-плохому — Заремба не хочет. Придется уж вам, инспектор, в одиночку мне под юбку лезть, без поддержки. — сочувственно вздохнула я. — Не побоитесь?

— В одиночку? — Баррака по-акульи ухмыльнулся, и снова распахнул дверь, проорав в коридор. — Конвой для подозреваемой!

В допросную ввалился хмурый полицейский.

— Посадить ее… в общую камеру! — не сводя с меня глаз, приказал инспектор и ехидно добавил. — Поглядим, что вы утром скажете, ле-е-ди-и-и-и!

Глава 27. Вечеринка в тюрьме

— Заходи! — дежурный загремел ключами, отпирая решетку.

Я шагнула через порог и остановилась под устремленными на меня со всех сторон взглядами.

Общая камера в Приморском участке была… а пожалуй, не меньше, чем в Центральном столичном. С такой камерой им даже День Адепта, плавно переходящий в День Имперского Десантника, не страшен. Даже с компанией из пяти дамочек разной степени потрепанности «клетка» казалась почти пустой. На мужской половине народу было и того меньше — всего четверо. Четверка устроилась у разделяющей мужскую и женскую половину решетки, всячески пытаясь привлечь внимание заточенных по другую сторону дам. Дамы горделиво игнорировали, не забывая при этом ревниво коситься друг на дружку — помнили, что их на одну больше, чем кавалеров.

Грохот засова заставил их отвлечься друг от друга и с любопытством уставиться на нас.

Я мазнула взглядом по любопытным лицам… у меня перехватило дыхание, и я торопливо уткнулась взглядом в пол. Спасибо старым, еще с войны оставшимся рефлексам: нищая побирушка, прячущая глаза перед алеманским офицером — это нормально, а вот разглядывающая его как товар на прилавке — взять или ну его — уже как-то настораживает.

Вот и теперь я изучала носки собственных туфелек и слушала, как дежурный полицейский гремит ключами в замке.

— Пошла!

Меня подтолкнули в спину, и я влетела в камеру, с трудом удержавшись, чтоб не ляпнуться на четвереньки.

Дежурный цокнул языком и глумливо процедил:

— Надеюсь, вам понравится здешнее общество, ле-е-еди-и-и-и! — с грохотом захлопнул решетчатую дверь, и тяжело печатая шаги, будто ожившая статуя Правосудия с фронтона, удалился прочь.

Я постояла мгновение, прислушиваясь, а потом медленно отвела в сторону упавшие на лицо волосы…

Пятерка здешних обитательниц рядком, как птицы на ветке, сидели на привинченной к полу железной скамье и пялились на меня.

— Это ты, что ли, братца родного прибила, фря столичная? — окидывая меня изучающим взглядом от растрепанных волос до испачканного пылью подола, прогудела могучая бабища в заляпанном подозрительно-бордовыми пятнами переднике. — Мы тут все бабы честные… ну окромя Амельки-от…

— А чего я-то? — немедленно окрысилась и впрямь похожая на потрепанную крыску тощая рыжуха.

— Дык шлюха ты. — слегка даже извиняющимся тоном — дескать, и рада бы не упоминать таких интимных подробностей, но что ж поделаешь! — напомнила бабища.

Рыжуха в ответ вздохнула и кивнула — будто клюнула острым носом — согласилась.

— Скрасть там чего… — бабища тяжеловесно заворочалась на скамье. — На базаре кого обсчитать… — уперла пудовые кулачищи в колени и начала медленно подниматься. — Кулаком по темечку приголубить, коли крик поднимет… — с каждым словом воздвигаясь все выше и выше. — То дело такое! — и наконец нависла над маленькой мной как осадная башня над садовым домиком. — А родную кровь убивать — такие нам тут без надобности! — и она увесисто саданула кулаком в ладонь прямо у меня перед носом — так что тугая воздушная волна ударила мне в лицо, заставляя зажмуриться.

Я приоткрыла один глаз, поглядела в нависшую надо мной гневную красную физиономию — даже широкие, как две щетки, брови бабищи торчали воинственно.

Я скривила губы… Прыгнула вперед… Обеими руками схватила бабищу за лямки передника…

И горестно взвыв, уткнулась лицом в ее пышную, как две подушки, грудь.

— Брааатик мой! — и надрывно разрыдалась, отпуская на волю все, что безжалостно заперла в душе еще пятнадцать лет назад, уходя из дома.

Я сижу на ковре в детской, а Тристан напротив, высунув кончик языка, строит замок из кубиков. Прекрасный замок для прекрасной принцессы Летиции! Моя спальня, мы с Тристанам головами на одной подушке, и он читает мне сказки, поворачивая книжку так, чтоб видны были картинки. Я решаю податься в пираты, как предок де Молино, а Тристан находит меня у моря и несет домой на спине, потому что туфли я утопила. Я падаю и реву, а Тристан — уже не мальчишка, адепт Академии, почти совсем настоящий маг — отбрасывает всю важность и мчится мне на помощь. Раньше, чем мама, раньше, чем отец. Я утыкаюсь ему в плечо и плачу уже сладко-сладко, чувствуя, как меня гладят по голове.

Меня неумело погладили по голове, цепляясь криво обрезанными ногтями за спутанные волосы.

— Ну… чего ревешь-то… чего теперь-то реветь-от… — прогудела бабища, и снова погладила, едва не вдавливая остатки прически мне в череп.

— Вот именно! Ну не убивала бы его, если уж так от этого расстраиваешься! — согласно закивала рыжуха.

— Не убивала я! — взвыла я. — Он же мой браааат! Он меня… он меня… плааавать учил! — и я снова заревела, сама не понимая, пытаюсь ли я просто поладить с сокамерницами или…

Два года в Северной Академии, тогда казавшимися такими тяжелыми, а потом, в воспоминаниях, превратившиеся в самые лучшие, я захлебывалась яростью и горечью. Замок из кубиков, сказки, прогулки… картинки из детства казались мне грязными, будто замаранными тем, что случилось потом. По ночам, падая в кровать после очередного изматывающего дня, я с болезненной тщательностью воскрешала их снова и снова, пытаясь понять — Тристан всегда меня ненавидел? Всегда видел во мне только соперницу в грядущем разделе наследства? Или это Марита его настроила? Или во всем виновата я сама? Где, в какой момент, я перестала быть любимой сестренкой, а стала помехой, от которой надо немедленно избавиться, чтобы стать единственным наследником — пусть даже для этого отдать в полную власть безумных де Орво? Или… всегда была, а все мои счастливые воспоминания — всего лишь гадкий обман, ловушка для наивной глупой девчонки.

Потом началась война и я… просто забыла о Тристане. Трудно, знаете ли, вспарывать горло алеманскому офицеру, а думать о том, как тебя ужасно обидел оставшийся вдалеке, в полной безопасности старший брат! То, что все, кого я знала раньше, до Северной Академии и войны, живы, здоровы и в безопасности, не радовало меня и не огорчало, они просто для меня не существовали. Алеманцы в ту пору были мне роднее родных, нас связывала жизнь и смерть — их смерть и была моей жизнью, я жила для того, чтоб они умирали, и так продолжалось все три долгих года, до самого победного конца! А потом… Тристан с Маритой, и имение, и все проблемы и беды моей юности оказались далеко-далеко, словно все, что тогда было, превратилось в одну из сказок, что читал мне Тристан в детстве. Мило, красиво… не со мной. У меня другая жизнь, где ни Тристану, ни даже алтарю семейства де Молино не оставалось места, но… с алтарем я уже объяснилась и даже помирилась, а с Тристаном… с Тристаном не смогу помириться никогда. Потому что он мертв, мертв, мертв, кто-то убил его, прямо у меня под носом! Моего брата! Да как они посмели!

И я зарычала прямо в пышную грудь бабищи.

— Ой, да не убивайся ты так! — безуспешно пытаясь оторвать меня от фартука, в который я вцепилась как алеманцу в глотку, гудела над головой бабища. — Садись! Садись, говорю, в ногах правды нет! От же ж бедная девка — мало, что брата убили, так еще и саму обвиняют!

— Я… я не… убивала… — стуча зубами по горлышку подсунутой мне бутылки, простонала я.

— Да уж понятно! Что ж я, невиноватую от виноватой не отличу? — авторитетно объявила бабища, продолжая наглаживать по волосам. — Виноватая была б, так бы, небось, не рыдала!

— А как? — заинтересовалась рыжая Амелька.

— А по-другому! — отрезала бабища, толчком мощной груди отодвигая Амельку в сторону.

Женщины не меньше мужчин любят играть в «кто главнее», только делаем мы это более разнообразно. У мужчин все просто — главнее кто сильнее: мускулами, властью или деньгами. У нас все гораздо сложней и неоднозначней! Например, в постоянном соперничестве между леди Мариной, главой клана морских воительниц Сейлор, и тетушкой императора принцессой Голден, председательницей правления Имперского Золотого Банка, выигрывает та… у которой талия тоньше. Хотя новые сережки или любовник тоже могут качнуть чашу весов.