Ильдус Закиров – Билет на проходящий (страница 28)
Настя убрала со стола руки, сцепила их на коленях:
— Есть еще у меня тетя, в Пензе живет, — ответила застенчиво. — И к ней заезжала. Весело у них, ребятишек шестеро. Муж у нее инженер-конструктор, и сам детские колясочки для дома мастерит.
Анна Анисимовна не могла удержаться, спросила напрямик:
— Скажи-ка, много вас тама, в детдоме, было?
Настя не удивилась вопросу, только жар еще сильнее разлился по ее лицу и опустились ниже длинные темные ресницы.
— Трехэтажный дом занимали…
«Значится, правду сказывал тогда, на покосе, Кондратий: погибли ее родители». Анна Анисимовна представила мысленно высоченный дом, полный сирот, и ей сделалось жутко. Откуда их столько набралось? Ведь война-то кончилась уже давно и не у всех, наверное, родители в аварию автомобильную угодили.
— Вы не подумайте, что там плохо нам было, — торопливо, будто оправдываясь, сказала Настя. — Кормили нас, одевали, учили. И воспитатели попались хорошие. Я и сейчас с ними переписываюсь.
— Откудова уж хорошему быть! — вырвалось у Анны Анисимовны. — Рази детдомы могут родительское тепло заменить? Слава богу, хоть мой Степка и рос при нужде, однако ж крыша над его головой была своя, родная. В приют я его ни в жись, ни при какой напасти не отдала бы, пущай тама всего вдоволь.
Настя зашевелилась, перевела взгляд на дверь.
— Большое вам спасибо, тетя Аня, — сказала, поднимаясь из-за стола. — Засиделась я, пойду.
— Постой, — ухватила ее Анна Анисимовна за рукав. — Чё ты вздумала уходить на ночь глядя? Спи здеся, места в избе хватит. Лягешь вона на диван. Чай, одной-то в пустой школе наскучило уж.
Настя нерешительно стояла около стола, глядя на боковое окно горницы, из которого виднелось освещенное луной школьное здание. Заметно было, что ей самой не очень-то хотелось возвращаться туда, в комнату со скрипучей раскладушкой и тревожными ночными шорохами под полом и за стеной.
— Не ломай голову, худое тама не случится! — бойко проговорила Анна Анисимовна. — Свет ты потушила? Потушила. Дверь заперла на замок? Заперла. Ишо чё надобно?
И тут же распорядилась:
— Помоги-ка мне со стола убрать. Да свитерок побереги, вона на гвоздике передник мой висит, возьми.
Настя накинула передник, завязала тесемки на спине, поглядела на себя в зеркало и повеселела. Передник был клеенчатый, с розовыми цветами и очень шел ей.
Заметила это и Анна Анисимовна.
— Длинноват тебе, но сидит ладно, — сказала, осмотрев Настю. — Молодухой заправской стала, которых на порошках для стирки рисуют.
Они вместе отнесли на кухню посуду. Вместе полоскали тарелки и чашечки под рукомойником, налив в него остаток теплой воды из самовара. Когда вся посуда была уложена в шкафчик, прибитый к стене, когда, вымыв руки и потушив свет, вышли из кухни в горницу, Анна Анисимовна сказала негромко:
— Все ладно, только вот хозяйство остается без присмотра. Корову и овечек я, конечно, отведу к добрым знакомым в Марьяновку. На этот счет беспокойства у меня нету. Изба тоже никуда не денется, двери и ворота на замок закрою. Огород догляда требует. Огурцы покрупнее можно раньше в кадку собрать и засолить. А меньше нельзя трогать — им ишо расти да расти. Морковь ишо растет, капуста… Узнают угланы, что я уехала надолго, табуном полезут в огород: все посрывают, грядки перетопчут.
— Тетя Аня, — быстро отозвалась Настя, — присмотрю я за огородом. Мне ведь здесь рядом.
— Твоя подмога мне и надобна! — обрадовалась Анна Анисимовна. — Будет догляд, ребятишки не посмеют безобразничать. Сама понимаешь, от сына я быстро уехать не смогу. Може, месяц целый придется гостить. А тебе из школьного окошечка все видно.
Настя украдкой посмотрела на портрет Степана.
— Вы не тревожьтесь, тетя Аня, поезжайте спокойно, — сказала доверчиво. — Если надо будет… я вас и на станцию провожу.
— Ладно, опосля поговорим. Ложись, отдыхай.
Анна Анисимовна сняла с дивана шелковое покрывало, принесла простыню, коричневое шерстяное одеяло с белым олененком посередине, две подушки. Себе постелила на кровати.
— Ты не сиди, раздевайся, — сказала Насте, гася свет. — Смущаться тута некого. Какой сон увидишь, завтра расскажешь. Може, Степка тебе приснится. Нонче он весь отпуск на диване спал.
Солнце только-только поднялось над дальними лесами, еще чувствовалась оставшаяся с ночи свежесть, еще над Селиванкой, запутавшись в прибрежных ивах и ольхах, неподвижно висел туман, а Марьяновка уже ожила. Протяжно мычали коровы, звенели колокольчики на ременных ошейниках, слышался неторопливый говор вышедших из домов женщин и стариков.
Анна Анисимовна стояла у своих ворот наготове, с хворостиной в руке, поджидала стадо. Когда коровы наполнили пригорок топотом, когда пастух Никодим Ануфриев в том же отстиранном пиджаке, желтых сандалетах, но в кепке-восьмиклинке вместо соломенной шляпы поднял, приветствуя, жилистую руку, Анна Анисимовна открыла ворота и выпустила Милку и овец. Овцы — те сразу помчались к стаду и растворились в нем. А корова не отходила от хозяйки. Грустно глядела на нее фиолетовыми глазами и тыкалась шершавыми ноздрями в давно знакомое и привычное бордовое платье. Анна Анисимовна обняла Милку за шею рукой и так постояла в раздумье.
Пастух, глядя на них, хмыкнул:
— Животина, а понятие имеет. Чувствует расставанье-то. Не кручинься, Анна, присмотрю я за твоей скотиной. Место у меня во дворе найдется и для коровы, и для овечек. Коли день-деньской с ними, вечера-то уж не пожалею. Не останется твоя Милка недоенной. Как старуха померла, всем бабским делам научился. И молочко не пропадет, через сепаратор его буду пропускать, который на ферме. Приедешь, маслом и сметанкой тебе сдам. Согласна на такой вариантик?
Анна Анисимовна обрадовалась:
— Спасибо, Никодим. Тебе-то уж я доверяю, потому как ты всю жись возле скотины. Отблагодарю, как вернусь, гостинцами московскими. Вин разных тебе привезу, закусочки.
— Гостинцы там, конечно, добрые, — заулыбался пастух. — Но скажу, Анна: лучше твоей медовухи и огурчиков ничего на свете нет.
— Може, вынести? — заторопилась сразу Анна Анисимовна.
Но пастух заважничал, остановил ее:
— После, после, Анна. Как вернешься. С утра я, сама знаешь, не употребляю хмельное.
Он вытащил из нагрудного кармана «беломорину», прикурил, чиркнув для шика сразу тремя спичками, и спросил, выдыхая дым уголком рта:
— Ехать-то когда думаешь?
Анна Анисимовна отпустила корову, ласково толкнула ее вперед и смотрела жалостливо, пока Милка не Догнала стадо.
— Сёдня вечерком на поезд надобно сесть, — ответила Никодиму, сделав шаг к раскрытым воротам. — Пойду собираться.
— Значится, в самую аж Москву покатишь? Да-а, привалила тебе радость, остальными марьяновскими бабами невиданная. Не забудь, привет там большущий от меня Степану передай. Жалко, мало мы с ним покалякали. Да-а… А с огородом как? Не пропадут огурчики?
— Не пропадут, — отозвалась Анна Анисимовна. — Настасья, учительша, за ими присмотрит.
— Будет ли ей когда присматривать? Послезавтра-то ребятишек она начнет учить. В сентябре в школах, сама знаешь, хлопот по самую макушку, найдет ли времечко Настасья?
— Найдет. Тут рядышком.
Стадо уже обогнуло школу и скрылось в логу, а пастух Никодим все еще топтался у избы на пригорке, донимая хозяйку расспросами.
— Вот какое любопытство опять меня взяло… Сказывают в деревне, будто бы Настасья невесткой тебе стала, днюет и ночует в твоем доме. И сам я вчерась видел, как вы с ней в огороде возились.
Анна Анисимовна строго поджала губы, посмотрела на пастуха с прищуром:
— Хотя б и возились. Огородики-то у нас рядышком. Я ей подсобляю, она — мне. Рази от того мы породнились?
— Так-то оно так, — согласился Никодим, вздохнув. — Видать, сын твой не разглядел ее. Настасья и лицом пригожа, и грамотная, и обходительная, доброй бы женой ему была. А обзавестись семьей Степану уж пора, выучился…
— Это его самого забота, — перебила Анна Анисимовна пастуха. — Иди, Никодим, коровы вона к лесочку уж направились. А оттудова рукой подать до хлебов. Заберутся, помнут — оштрафуют тогда тебя.
— Какие уж теперь хлеба, — сказал пастух, нехотя снимая кнут с плеча. — Рожь целиком обмолотили… Ну, будь здорова, Анна, счастливо тебе съездить.
— Прощевай покуда.
Анна Анисимовна одарила пастуха напоследок приветливым взглядом. Не забывала все же, что скотину у него оставляет. Но ушел Никодим, и она переменилась в лице, дала волю щекочущей горло досаде:
— Дурень старый, распустил язык: снохой, мол, учительша стала, ночует в твоей избе. Пущай ночует, сама я ее позвала. Никого у её здеся нету, одна-одинешенька. Другие девки в Марьяновке при живых-то родителях с городскими ночами по лесочкам да логам шляются, об их бы посплетничали…
Сумрачная поднималась Анна Анисимовна по крылечку. Но вошла в горницу, увидела на столе зашумевший самовар, прибранные аккуратно кровать и диван, Настю в пестром халатике, стоя расчесывающую волосы перед зеркалом на дверце шифоньера, и глаза у нее подобрели, складки у уголков рта разгладились.
— Чё в эдакую рань поднялась-то? — спросила певуче. — Поспала бы ишо пару часиков. Выйдем опосля обеда, и то будет хорошо.
Настя, уже освоившаяся в избе, привыкшая вставать почти одновременно с хозяйкой, улыбнулась весело, сгоняя с лица следы недавних затаенных дум.