Ильдус Закиров – Билет на проходящий (страница 15)
— Мама, успокойся.
Степан заслонил спиной закипевшую гневом Анну Анисимовну, встал перед Зыряновым — на целую голову выше его.
— Прежде я многое не понимал. Мальчишкой был. А теперь начинаю догадываться. Ведь вы, Аристарх Петрович, согнали нас со старого места, чтобы присоединить к своей усадьбе наш прежний огород. И присоединили. Помню я и то, как вы приходили на пригорок после похорон отца, сочувствовали вроде бы, угощали меня конфетами и пряниками. Не с добрыми намерениями, оказывается, приходили. К срубу прицеливались, камень за пазухой держали. Зачем вы лицемерили, называя отца товарищем, другом? Вы тем камнем за пазухой и по нему ударили!..
Не выдержав пристального, будто углями обжигающего взгляда, Зырянов круто развернулся и понесся к амбарам, с силой печатая в дорожной пыли пятками подкованных хромовых сапог.
— Видал, какой лютый! — проговорила Анна Анисимовна, прижимаясь к плечу сына. — Разжирел, никого в Марьяновке не признает. Ежели бы ты не из столицы, и не в эдакой одежде с той вона дохтурской железкой, ни в жись он с тобой не поздоровался бы.
— Мама, как со срубом дело было, почему ты мне ничего не написала?
— Как? — Анна Анисимовна грустно вздохнула, махнула рукой. — Не хочется сынок, о том вспоминать, волдыри старые задевать, теперича уж не вернешь. Да господь с им, со срубом, живы будем — свежий поставим.
Потом, опустив глаза, сказала:
— Правду ты, Степа, Зырянову выложил, согнал он нас с ранешнего места. Послушались мы его с отцом твоим, нужда поганая заставила…
Спустя минуту, когда прошли лавку и бревенчатое здание почты, Анна Анисимовна глянула вправо и толкнула сына локтем:
— Узнаешь место-то?
Степан посмотрел на продолговатый огород с уклоном к Селиванке, на расплывшуюся перед ним домину с высокими окнами, широкими желтыми воротами, с крестообразной телевизионной антенной над шиферной крышей, ответил с некоторым недоумением в голосе:
— Да, наше прежнее место. Но ведь еще в прошлый мой приезд оно пустовало. Кто здесь терема такие воздвиг?
— Зырянова сын. Вона где сруб наш…
Не успела Анна Анисимовна это досказать, как из окна выглянул Тимофей Зырянов, такой же, как и отец, горбоносый, узколицый. Обтирая мохнатым полотенцем распаренный то ли после бани, то ли от чаепития лоб со слипшимися язычками темных волос, он недовольно посмотрел на Анну Анисимовну:
— Ты чего болтаешься здеся, старая, и каркаешь?
Осекся, замолчал, заметив Степана, стоявшего чуть поодаль, втянул голову в комнату. Но окно не прикрыл и глаз с улицы не спускал.
— Эх, Тимоша, Тимоша, — покачал головой Степан, приближаясь к окну. — Разве ж так встречают бывших соседей? Пригласил бы в свои хоромы, тем более, что они на нашем срубе воздвигнуты.
— Сруб за деньги куплен, — ощерился Тимофей. — Не пожалел бы тятя ее, ты бы в своей столице с голоду сдох.
— Удивительно, как не меняются люди! — сказал Степан, рассматривая лицо Тимофея. — Помню, как в шестом классе учительница физики Агния Ефимовна попросила Тимошу Зырянова рассказать о центре тяжести. А Тимоша уставился на картинку в учебнике и бубнит: «Два мужика тащат котел… два мужика тащат…» Агния Ефимовна к нему с вопросом: «Ну и где же тут центр тяжести?» Тимоша брякнул: «А в котле». Хохотала потом вся школа! Вижу, с тех пор Тимоша нисколько не поумнел.
— Чеши отсюдова, не то!..
Тимофей, перекосившись от злобы, зашарил рукой по подоконнику и схватил темный горшочек с цветами.
— Неужели кинешь? — насмешливо спросил Степан. — Не жалко будет? Все же вещь, денег стоит, вдруг разобьется?
— Ух-ходи! — заорал Тимофей, опрокинув горшочек на подоконник.
— Тима, с кем ты ругаешься? — из-за Тимофеевой спины выглянула Полина, жена его, круглолицая, с кудряшками над чистым белым лбом.
— Ой, Степан приехал! Здравствуй, Степан! — просияла Полина, торопливо поправляя кудряшки. — Чего под окном-то стоите, тетя Аня, заходите! Тима, чего не зовешь их? Самовар у меня не остыл…
— Не твое бабское дело! — Тимофей резко оттолкнул жену плечом и захлопнул обе створки окна.
— Прикусил язык-то! — торжествующе пропела Анна Анисимовна. — Не на слабенького да малограмотного нарвался, на всю жись запомнит… А Полинку жалко, душевная она, зря у Зыряновых приблудилась, зачахнет тама.
— Ее мать, тетя Дарья, кажется, на ферме дояркой работала?
— Точно, точно. Через нее Тимофей и старый Зырянов Полинку-то и сосватали. Дарья, видать, на богатство ихнее позарилась. А Полинка молоденькая, глупенькая вовсе была…
Анна Анисимовна блаженно плыла под руку с сыном по освещенной июньским солнцем улице и с великой отрадой размышляла: никто не устоит перед Степаном, никто! Глядела на него — рослого, белолицего, синеглазого — начинали тускнеть и лучшие в Марьяновке пятистенки, и телевизионные антенны над ними. Сравнивала сына с председателем Соловаровым. И выходило, что тот уступает Степану всем: и лицом, и костюмом, и речью… «Погоди ишо, побает мой сын с тобой», — мысленно пригрозила председателю.
Когда ступили на дощатый мост через Селиванку, Степан обрадованно сказал:
— А ведь можно покупаться, порыбачить. Не мелеет пока наша Селиванка.
Он оперся ладонями о низкие гладкие перила, долго смотрел на речку, усыпанную плотно прижавшимися к воде лепестками лилий. В самой воде, в прозрачной глубине, лениво шевелились невесть какой длины, спутавшиеся, будто хмель, водоросли. Вокруг них роями мельтешили мальки. Временами, развеивая их, серебристыми кинжальчиками высверкивала крупная рыба с красными плавниками.
— Как, мама, удочка моя, цела? — спросил Степан, обследовав взглядом двухметровую глубину речки.
— На повети лежит, — откликнулась Анна Анисимовна, тоже с интересом глядя на воду. — Рыбачь, коли в охотку. Поймаешь ерша али окуня, в сметанке зажарю.
Степан выпрямился, отошел от перил, увидел спускающуюся с пригорка незнакомку в цветастом халатике, босоножках, с развевающимися на ходу, высвеченными солнцем каштановыми прядками. На мосту она негромко поздоровалась, опустила голову и ускорила шаги. Наверное, смутила ее неожиданная встреча: походка стала неровной, спотыкающейся.
Анна Анисимовна, заметив, как пристально смотрит Степан вслед босоножкам, метнула плечами, будто вдруг тесно стало ей в васильковом платье, проговорила с плохо скрытой неприязнью:
— Учительша Анастасия Макарова, полюбовница председательская. Видать, на свиданье к нему за околицу пошла.
— А-а. — Степан отвернулся и о Насте больше не спрашивал.
Вечером Анна Анисимовна и Степан вышли встречать с пастбища корову и овец. Пока хозяйка загоняла скотину во двор, пастух Никодим Ануфриев затеял разговор со столичным гостем. Особенно интересовался он космическими делами. Дымя неторопливо болгарскими сигаретами с фильтром, которыми щедро угощал его Степан, и поглядывая на пока еще бледный, чуть проступивший обломок луны над пригорком, задавал все новые и новые вопросы.
— Глядел я по телевизору, как американские космонавты по луне-матушке гуляли. Уж больно чудно у них получалось. Шаг шагнут — и подкидывает их тут же, будто ветром шалым относит. Ни лесов, ни травинок я тама-ка не приметил. Пусто кругом, голо, канавы одне да угоры. Шибко тоскливый этот самый… как его… ландшафт… Отчего бы это? Говори, Степан, просвети старика.
Выслушав ответ, долго прищелкивал языком и качал головой:
— Вот-то-то-то-то… Значится, на ей, на соседке-то нашей, воздуха вовсе нет, невмоготу ни людям жить, ни скотинку держать? Ну и ну!
Анна Анисимовна успела подоить корову, а Степан и пастух все еще стояли у ворот и калякали.
— Ты рази не видишь: человек с дороги, отдохнуть ему надобно, с матерью поговорить, лезешь с глупыми расспросами, — накинулась она на Ануфриева. — Иди, иди, иди. Потеряешь какую корову, ночью пошлют искать.
Пастух обиженно засопел, бросил на траву недокуренную сигарету и, не попрощавшись, засеменил в Марьяновку, где уже мычали за воротами коровы.
— Ну зачем ты так, мама? — сказал Степан с легким упреком. — Дед Никодим всю жизнь из деревни не выезжал. Интересно ж ему послушать, что на свете творится. А ты его погнала.
— Не жалей его, шалопутного, — заупрямилась Анна Анисимовна. — Выпить ему захотелось, вота и крутится около тебя. И так спокоя от Никодима нету, кажный вечер у двора нашего трется, бражки ему подавай. А сёдня, може, и получше чего дожидался. Нашим мужикам дай понюхать толику, опосля вовсе не отстанут.
— Очень уж ты, мама, строгая стала, — улыбнулся Степан.
— Поживи-ка в деревне, и ты небось будешь строгим.
Через минуту голос ее снова зазвучал ласково:
— Пойдем, Степа, в избу. Я тебе молочка парного принесу.
— Мне бы холодненького, из погреба.
— И холодненькое у меня есть, ишо сметанки прихвачу.
Когда ужинали за столом, включив свет, Анна Анисимовна ненароком вспомнила:
— В гости я обещалась позвать Вениамина, трахториста, дружка твоего школьного…
— Это он картошку у тебя посадил? — оживился Степан. — Ну и Венька! Надо сходить к нему, проведать. Женился?
— Робят уж двое.
После ужина она села вязать, а Степан включил репродуктор. Но все чаще стал он посматривать в окно, посеревшее от наступивших сумерек.
— Ты бы, Степа, в клуб сходил, повеселился, — сказала Анна Анисимовна, сочувственно наблюдая за ним. — Девки в Марьяновке, слава богу, не перевелись. Не забыл, как давеча в лавке продавщица, дочка Арины, на тебя загляделась?