Ильдус Закиров – Билет на проходящий (страница 10)

Вообще-то после того, как Анна Анисимовна выставила из огорода учетчика и заведующую школой и поссорилась крепко с бригадиром, с тревогой подумывала она о Соловарове, ожидая с его стороны неприятностей. Но посадила в огороде картошку — и все ей стало нипочем.

Когда в жаркий полдень, спустя неделю после ночного страдования в огороде, на мосту через Селиванку показалась голубая легковушка, а за ней бригадир Байдин верхом на Буяне, Анна Анисимовна посмотрела из-за плетня спокойно, почти с любопытством. Подумала: едут в поле. И опять склонилась с лейкой над грядкой. Через несколько секунд вздрогнула, заслышав совсем рядом, за спиной, легкий шум. Повернулась — и увидела голубой бок «Волги» со сверкающими серебристыми ручками у самого плетня. «Огород приехали отымать!» — обожгло Анну Анисимовну. Выпрямилась, поправила платок, насторожилась.

Открылась передняя дверца машины, из-за руля не спеша вышел молодой человек в просвечивающей рубашке, в очках. Он поглаживал узкой белой рукой волнистые темные волосы. На безымянном пальце этой руки лучилось широкое кольцо.

— Вы и есть Герасимова? — спросил приехавший, ступая в желтых, с дырочками туфлях по нагретой солнцем траве.

— Я и есть, — медленно, не трогаясь с места, сказала Анна Анисимовна, узнав председателя колхоза Соловарова. — Пошто понадобилась-то?

Соловаров не ответил. Закурил сигарету, начал прохаживаться за плетнем взад-вперед, с интересом поглядывая на огород и на Анну Анисимовну. Тут появился бригадир Байдин. Он тяжело, держась за седло, слез с Буяна и поманил Анну Анисимовну обеими руками:

— Подойди сюда, Виктор Васильевич с тобой поговорить желает.

— Вы не смогли бы немного поработать в овощеводческом звене? — спросил Соловаров, когда Анна Анисимовна приблизилась к плетню. — Народу там не хватает. А у вас, мне сообщили, большой опыт по этой части. Ну как, согласны?

Глаза Соловарова смотрели из-за тонких стекол очков не зло, доверительно. У Анны Анисимовны мало-помалу отлегло от сердца: нет, огород не тронут, вон и бригадир подмигивает, мол, не робей, «Значится, правду бабы баяли, образованный, обходительный, — подумала о Соловарове. — Не орет, не тыкает, помогать просит». Решила: соглашусь, в своем огороде дел немного, картошка еще не взошла.

— Когда в овощное звено пойти-то? — спросила председателя неторопливо, степенно. — Сёдня али опосля?

— А будете успевать? — попыхтел Соловаров сигаретой. — У вас своих грядок вон сколько, сюда целое звено надо приводить.

Анна Анисимовна глянула на влажные грядки с проклюнувшимися зелеными росточками и сказала повеселевшим голосом:

— Их я полью, когда с бригадных парников на обед стану ходить.

Соловаров повернул разговор на другое, будто не расслышал ее последних слов:

— Скажите, Герасимова, сколько-вам лет?

— Шестьдесят осенью минет, — ответила Анна Анисимовна, опять насторожившись. — Старею уж, похворать только вот времени нету…

— Пенсию получаете?

— Не ходила ишо я за пензией. Огородом живу, да сын стал помогать.

— Странно, — покачал головой Соловаров. — Пенсия колхозницам теперь полагается с пятидесяти пяти лет. Пусть вам бы начисляли минимум, по двадцать рублей в месяц, но за пять лет уже порядочно бы набежало. Значит, не заслужили пенсии, потому не добиваетесь, не хлопочете?

— Как не заслужила? — обиделась Анна Анисимовна. — Всю жись, как колхоз организовали, в ём робила. И теперича на покос, на ток, на ферму хожу. Бригадир-то здеся, не даст соврать.

— Ходит, ходит, — подтвердил молчавший доселе Федор Семенович. — Ежели вы, Виктор «Васильевич, разрешение дадите, бумаги для оформления пенсии я занесу в правленье.

— С бумагами вы не очень-то спешите! — строго перебил Соловаров бригадира. — И так полколхоза — пенсионеры. Работать некому. Да и не нуждается Герасимова в пенсии. Чепуха ей двадцать рублей при таком огородище!

Повернулся к Анне Анисимовне:

— Правду говорят, что ваш сын живет в Москве, высшее образование там получил?

Анна Анисимовна, начавшая было хмуриться и поджимать губы, заулыбалась, закивала, ласково глядя на волнистые волосы председателя, на его квадратные очки в коричневой оправе:

— Верно, верно бают. Дохтур он теперича, Степаном его звать. В гости нонче обещается приехать…

— А не наскучило вам, Герасимова, одной на этой горе жить?

— Я уж привыкла здеся. Когда в Марьяновку сбегаю, когда на станцию. Опять же школа по суседству стала, на ребятишек гляжу.

— Ну, ну… — сказал Соловаров неопределенно. — Что ж, живите, живите.

Он отошел от Анны Анисимовны, схватившись руками за плетень, поводил очками по огороду, будто только теперь заметил его.

— Так вот вы какая, Герасимова, — произнес удивленно, переводя взгляд на хозяйку огорода. — Я ехал сюда и ломал голову: как, думаю, она одна, с ручной лопатой успевает полгектара засевать, обрабатывать и убирать? Теперь вижу: не очень-то, оказывается, вы себя утруждаете. С механизаторами общий язык нашли, современную колхозную технику на личную усадьбу привлекли. Ничего не скажешь, шагаете в ногу с веком, хоть и шестьдесят лет вам.

Спросил стоявшего за спиной бригадира:

— Кто из ваших трактористов картофель здесь сажал?

Федор Семенович растерянно посмотрел на сплошные гребни в огороде, покосился на безмолвно застывшую Анну Анисимовну, потер лоб:

— У меня все тракторы в поле заняты были, сам наряды им давал…

Анна Анисимовна живо поспешила бригадиру на выручку:

— Из суседнего колхоза, Малого Загорья, трахтор был. Тама у моей родственницы муженек механизатором, он помог.

Соловаров приблизился к ней, произнес с усмешкой:

— Не пытайтесь одурачить меня, Герасимова. Никто ради вас за двадцать километров из Малого Загорья трактор гнать не станет. Марьяновский механизатор здесь работал, на колеснике «Беларусь». Ну что ж, это даже к лучшему… Будем считать — посадка произведена за счет колхоза. А семена, которые вы, Герасимова, здесь израсходовали, осенью вернем. Даже в двойном размере вернем, учитывая вашу жадность.

Анна Анисимовна оторопела от изменившегося, жесткого тона Соловарова, от холода, повеявшего из-под его очков:

— Не пойму я, про что баете…

— О чем? — голос Соловарова зазвенел. — А о том, что довольно вам жить с частнособственническим уклоном!

— Дак ить теперича новый колхозный Устав, до полста соток позволяется иметь огород каждому двору, — напомнила Анна Анисимовна. — Гляньте вона по-над берег Селиванки, у многих огороды разрослись. Окромя картошки да овощей, кое-кто даже клевером и овсом участки засевает…

— У многих… — хмыкнул Соловаров. — Думаете, и вы в этот счет идете? Хозяева тех огородов, на которые вы киваете, трактористами, мастерами машинного доения работают, они нужны колхозу, как воздух. А от вас какая польза?

Анна Анисимовна прищурилась, уперла кулаки в бока — верный признак, что терпение ее иссякает:

— Погляди-ите, какой пры-ыткий? — протянула, обратив лицо к Марьяновке. — Старушек от колхоза отваживает, не надобны, дескать, пущай не скрипят костями.

Повернулась к председателю:

— Да тебя ишо на свете не было, когда мы в ём, в колхозе-то, робить начинали. И трахторы, комбайны поболе твоего видали… Небось и мать свою эдак попрекаешь?

— Хватит, надоело! — оборвал ее Соловаров. — Самовольничали много лет на этой горе — дальше не позволим. Оставим вам на прокорм соток десять, остальную землю — школе. Теперь вы меня, надеюсь, поняли?

Оба высокие, почти одного роста, они целую минуту смотрели друг на друга через разделявший их плетень. Соловаров — сердито, наклонив голову, куда-то поверх ее бровей. Герасимова — настороженно, поджав сухие обветренные губы, прямо на стекла председательских очков.

— Виктор Васильевич…

Соловарова окликнул стоявший сзади бригадир. Они отошли в сторонку. Федор Семенович наклонился к председателю и заговорил торопливо, вполголоса, обеспокоенно кося заплывшими зелеными глазами через соловаровское плечо то на огород, то на Анну Анисимовну.

— Ни в коем случае! — резко возразил Соловаров. — Десять соток — и точка. А вас, Байдин, мы заслушаем на заседании правления. Доложите, почему в Марьяновке под вашим носом растаскиваются колхозные земли.

Федор Семенович смущенно замигал и отошел от председателя к покорно стоявшему около «Волги» Буяну.

Соловаров подошел к плетню, повторил:

— Так вы поняли меня, Герасимова?

— Поняла, поняла. Как не понять, в сотках-то, чай, смыслю…

Помолчала, вздохнула. Потом заговорила неторопливо, певучим голосом, спокойно глядя на закурившего новую сигарету председателя:

— Спервоначалу я тебя напужалась. На машине-легковушке голубой подъехал. Рубашка на тебе прозрачная, будто вода родниковая светится, не иначе — заграничная. На глазах очки профессорские, на пальчике кольцо золотое. Не видала я ране эдаких председателей. А как ты разговор со мной затеял, подумала: умный, видать, понимающий, овощному звену подсобить попросил, пензией, сыном моим, Степаном, поинтересовался. Поверила я тебе. Опосля уразумела: притворялся ты, председатель, насмехался надо мной, старушкой. Уж сразу бы стращать зачинал, чем эдак здеся цирк устраивать…

— У вас все? — нетерпеливо перебил ее Соловаров.

— Погодь, погодь, доскажу, — заупрямилась Анна Анисимовна. — Выслушай-ко меня, опосля уж ругай сколь хошь. Коли признаться начистоту, не боюсь я тебя. Потому не боюсь — чужой ты, не крестьянской закваски, не понимаешь мою жись. Думаешь, отберешь огород, пропаду я? Лес рядышком: землянигу, малину, смородину, грибы собирать буду и на станцию понесу продавать. Ты-то вот на что жить станешь, ежели с председателей сымут? А сымут — не удержишься, ежели скрытным да самовлюбленным будешь, над каждым насмешки станешь устраивать.