Ильдефонсо Фальконес – Наследники земли (страница 23)
Маир направился к дому Виталя, еврейского ростовщика; дом размещался на маленькой площади позади замка. Маира с Виталем связывали деловые отношения. Иногда (это зависело от формы договора) выдача займов под урожай винограда подразумевала, что занимающий деньги крестьянин отказывается от владения виноградником до тех пор, пока не вернет заимодавцу долг из следующего урожая. Для такой операции требовались толковые специалисты, а Виталь разбирался только в деньгах. Поэтому именно Маир направлял к своему партнеру опытных виноградарей, которые проверяли участки, чтобы урожай оправдал ожидания, и даже брали на себя торговлю виноградом.
Пока взрослые обсуждали дела в доме, Уго бродил по площади – ему велели не заходить внутрь. День выдался чудесный, на улице играли дети. Мальчик подумал: вдруг один из этих ребятишек – сын Феррана-бондаря, но это было маловероятно, ведь Маир рассказывал, что бондари обычно живут на краю поселений, а над головой Уго высился замок с круглой башней посередине. Работа Феррана заключалась в изготовлении бочек для вина и масла, внутри самой бочки разводился огонь, чтобы разогреть древесину и, пока она податливая и гибкая, скрепить клепки кольцами. А разводить костры внутри поселка, выстроенного в основном из дерева, – это риск как для властей, так и для самих горожан, – разъяснял Маир своему помощнику, – вот почему королевские указы и местные викарии отправляют бондарей селиться как можно дальше от скоплений домов.
Поглядывая на ребятню и женщин на площади, на прилавки с ремесленными товарами, Уго пытался представить себе бондаря, похитившего у него мать; наверняка это грубый дядька, может быть, еще и неуклюжий, маленького росточка… Да-да, обязательно плюгавый. По словам Маира, бондари – они как
Маир показал ему и улицу, на которой, как ему объяснили, работает Ферран, – это на самом краю Сиджеса, дальше уже начинаются огороды и виноградники.
– Меня ждут, я договорился посмотреть виноградники вокруг часовни Санта-Мариа-дел-Виньет, – сказал Маир. – Это совсем рядом, отсюда четверть лиги. Если я тебе понадоблюсь, найдешь меня там. Если же нет – увидимся уже вечером, у дверей госпиталя.
– Вы что, со мной не пойдете? – Уго уперся взглядом в улицу, как будто дожидаясь, что Маир пойдет впереди.
– Уго, тебе лучше не появляться там в компании еврея. Я не знаю, каков этот человек, но в Сиджесе евреев совсем мало, и их явно не любят.
Маир замолчал. Потом, угадав сомнения Уго, подтолкнул его в спину:
– Там твоя мать, беги!
Мальчику даже не пришлось спрашивать дорогу: две готовые бочки, выставленные в дверях мастерской, подсказали ему нужный дом. Двухэтажное жилище бондаря стояло на отшибе, внизу помещались мастерская и магазин, второй этаж был жилой.
Уго верно угадал с грубостью Феррана; проверить его сноровистость возможности не представилось, а от мыслей про низкорослость бондаря сразу же пришлось отказаться, как только мальчик увидел перед собой здоровенного детину с всклокоченной черной бородой, черными волосами и черными бровями, сросшимися над переносицей. Рядом с великаном стоял худенький паренек.
– Ты говоришь, твоя мать? – Бондарь орал, стоя прямо перед Уго и свесив над ним голову. – Зачем ты пришел? Что тебе надо?
– Повидаться, – успел ответить Уго, а потом ему пришлось отскочить назад. – Если это не затруднит.
– Еще как затруднит.
Мужчина отвернулся, как будто Уго перестал существовать, и принялся двумя руками и плоским ножом выгибать обруч на бочке. «В чем же тут затруднение?» – недоумевал мальчик, переводя взгляд на ученика бондаря, державшего в руках длинный фуганок – инструмент, предназначенный для строгания досок, прекрасно знакомый Уго по работе на верфях. Это же его мать!
– Послушайте…
Уго не распознал значения гримасы, каковой тощий подмастерье пытался его предупредить. Крепкая оплеуха, которой бочар наградил его со всего размаху, отбросила гостя к дальней стене.
– Я никому не разрешаю отвлекать меня от работы, – услышал он голос бондаря, который и теперь не повернулся в его сторону, как будто ударить незнакомца – это самое обыденное дело в его жизни.
Уго поднес руку к щеке и потер, пытаясь унять боль, но от этого стало только хуже. Спина бондаря казалась ему просто гигантской; крутые плечи двигались взад-вперед, работа над бочкой не прекращалась. Теперь-то Уго хорошо видел, что подсказывал ему подмастерье. «Не упорствуй» – вот что выражал его взгляд.
Уго решил держаться от хозяина на расстоянии.
– Я только хочу увидеть мою матушку… мастер, – добавил он.
Бондарь оторвался от работы с таким тяжелым сопением, что Уго начал пятиться назад, пока снова не оказался на улице перед домом.
– Она больше не твоя матушка, ты понял? Теперь она моя жена и мачеха моих детей и должна всецело принадлежать им. В тебе она не нуждается. Больше не приходи и не канючь. Убирайся прочь, и останешься цел.
– Я не уйду, пока с ней не увижусь.
Уго поразился собственной дерзости. Бондарь стоял перед ним, такой громадный и страшный; за его спиной подмастерье как очумелый тряс головой и вращал глазами, что означало: «убегай!»
– Значит, хочешь ее увидеть? Ну ладно ж. Антония! – Рык бондаря гулом отозвался внутри мастерской и в голове мальчика, который уже понял, что совершил ошибку. – Антония! – еще громче позвал хозяин.
Уго поискал взглядом подмастерья. И сердце у гостя ушло в пятки, когда он увидел, что тощий парнишка смотрит в пол со скорбным видом.
– Послушайте, я не…
Уго решил отказаться от своих попыток – в тот самый момент, когда в мастерскую вошла Антонина с голым малышом на руках и с другим, чуть постарше, уцепившимся за ее юбку.
Мать не успела его заметить. А Уго, стоя на пороге, с болью в сердце видел ее усталость и покорность судьбе. Волосы матери спутались, она пришла в мастерскую грязная, босоногая, в изодранной одежде, с синяками на руке. Уго быстро понял, что сейчас случится: бондарь начнет ее бить. Наверное, бегство – это единственный способ уберечь матушку от избиения. Уго заметил, как худой подмастерье подходит, чтобы забрать у Антонины детей, как будто все уже заранее знают свои роли. Антонина отдала детей и покорно опустила глаза к сложенным на животе рукам – в тишине, которую научились соблюдать даже дети. Уго не мог сдвинуться с места, колени его дрожали.
– Ты хотел ее увидеть? – снова выкрикнул бондарь.
Пощечина, такая же сильная, как та, что получил Уго, свалила Антонину на землю, усыпанную досками и бочарными обручами, – именно в этот момент мать встретилась взглядом с сыном.
Уго прыгнул вперед. Подмастерье снова подал отчаянный знак. Антонина закричала. Дети начали плакать, а бондарь отделался от Уго, всего лишь взмахнув рукой.
– Уго! – завопила Антонина. – Ради бога, возвращайся на верфи!
– Ты хотел ее видеть? – зарычал здоровяк и одновременно пнул Антонину в живот.
Женщина свернулась в клубок. Уго ничего не чувствовал, не слышал и не видел: он снова кинулся на бондаря.
– Не бей его, – простонала Антонина.
– Оставь его! – прозвучало откуда-то с улицы.
Бондарь замер.
– Не трогай его, Ферран, – повторил мужчина, подоспевший вместе с Маиром.
Они побежали к дому бондаря, как только Маир рассказал своему приятелю об Уго, его матери и о том, что мальчик здесь и хочет встретиться с Антониной.
– Он пришел, чтобы досаждать мне. Что ему надо? – Ферран ухватил Уго за руку и резко дернул. – Жить здесь? Может, он хочет, чтобы я его кормил?
– Я пришел только повидаться с матушкой, – не сдержался Уго.
– Заткнись, еретик!
– Но это правда: он только за этим и пришел, – поддержал еврей из Сиджеса.
– Это больше не его мать, а моя жена, и ему в этом доме не рады.
– Пожалуйста, отпусти его.
Оказавшись на свободе, Уго хотел сразу броситься к Антонине, которая так и лежала, прикрыв голову руками, защищаясь от новых ударов. Но бондарь оттолкнул мальчика.
– Убирайся, – приказал он, – и больше сюда не приходи, потому что, если ты снова явишься, я палкой изобью ее до полусмерти.
И в подтверждение своих слов еще раз пнул Антонину, теперь в спину.
– Сволочь! – закричал Уго, пытаясь пробиться к Антонине, которая лежала тихо, как мертвая.
На сей раз его остановил не бондарь; Маир обхватил мальчика сзади за плечи:
– Чем громче ты возмущаешься, тем хуже для нее, Уго. Пойдем.
В ту ночь, когда на поселок опустилась тишина, Уго, сидевший возле крепости, познакомился с тем жестоким и капризным морем, о котором когда-то рассказывал отец. Мальчик плакал по своей матери, море билось о скалы – раз за разом, раз за разом. «Он ее муж, – почти криком убеждал его Маир, уже закупивший вино. – Он не имеет права ее убить, но бить и наказывать волен как угодно».
«Волен бить, волен бить…» – отзывался в голове Уго рокот волн, призывавший его положить конец всем невзгодам и броситься вниз. Слезы мальчика становились все солонее, а потом на луну наползла туча, и темнота накрыла весь берег. «Волен бить».