Ильдефонсо Фальконес – Наследники земли (страница 19)

– Спасибо, – только и сказал Уго.

– Лучше поторопись, – посоветовал Жакоб. – А не то колокол пробьет seny de lladre[11], и тебя запрут. Увидимся завтра на складе.

Мальчик и не нуждался в уговорах: он поспешил к воротам Орбс, чтобы успеть выбраться из Барселоны прежде, чем колокол на замке викария, где томится сейчас Бернат, возвестит о наступлении темноты и призовет горожан расходиться по домам; в это же самое время будут закрыты и все городские ворота. В первый день, когда Мар приняла решение обратиться к евреям, мальчика после работы сопровождал Давид, младший сын Жакоба, – тот самый, что оказался не способен стоять спокойно, пока покупатели листают книги и ощупывают другие товары.

– Мы можем найти для тебя работу, – сказал Давид, когда они вместе шли по городу.

Уго в тот день держался замкнуто – ему не нравилась компания еврея в тунике с капюшоном, какие только они и носят, и с желтым кругом на груди. Мальчику казалось, что все вокруг на них пялятся.

– Не бойся. – Еврейский паренек, заметив, что Уго поглядывает искоса, сменил тему: – Мы тебя не съедим. Наоборот, поможем.

Уго пробормотал что-то вроде извинения.

– Ты привыкнешь, – усмехнулся Давид. – Смотри, мы можем ходить вместе, разговаривать и даже смеяться, если будет смешно, мы только не можем вместе жить. Никто из христиан не имеет права жить под кровом у еврея, понимаешь? Вот почему мы выходим из города, вот почему тебе придется каждый день таскаться в такую даль.

Hort i vinyet: сад и виноградник Барселоны – так именовалась просторная возделанная долина за городскими стенами. Эта зона славилась особым плодородием и находилась под особым покровительством барселонских властей. Здесь располагалось несколько маленьких городков, среди прочих Сант-Висенс-де-Сарриа, Сант-Марти-де-Провенсальс, Вальвидрера, Санта-Мариа-делс-Сантс и Сант-Жервази-де-Кассолес, а также два монастыря – Вальдонселья и клариссинский Педральбес, однако больше всего эта долина привлекала купцов и зажиточных граждан Барселоны, желавших владеть землями, чтобы походить на дворян и рыцарей. Замки, поместья, целые поселки – все эти куски каталонской территории по праву и по собственному произволу захватывали состоятельные барселонцы. Во всем принципате намечались серьезные экономические изменения, ведь деньги таким образом вкладывались в земли и ренты вместо традиционного развития торговли, а ведь именно эти рискованные предприятия принесли Барселоне столько богатства. Сады и виноградники тоже шли нарасхват, поэтому в долине можно было встретить и хутора за крепкими стенами, обособленные и хорошо укрепленные, принадлежащие богатеям из города. Все, кто мог, вкладывали деньги в огороды, фруктовые сады и особенно в виноградники. Наемные поденщики и рабы – вот кого можно было встретить в этой просторной долине: именно их руки возделывали угодья зажиточных барселонцев.

Саул владел одним из таких виноградников за стенами, на полпути между Висенсом и Саррией.

– Получается, твой дедушка тоже богатей? – спросил Уго, выслушав разъяснения Давида насчет покупки земель обеспеченными горожанами.

– Нет! – рассмеялся мальчишка. – Мой дедушка – врач. И он не богат. Вот уже много лет моя семья, как и другие еврейские семьи, владеет виноградником за пределами города, а теперь, с постройкой новой стены, еще и внутри, в квартале Раваль. Вам, христианам, разрешается покупать любое вино, но мы, евреи, можем пить только кошерное.

Уго кинул взгляд на Давида и зашагал дальше в ожидании объяснений, каковые и не заставили себя ждать.

– Виноград может быть и христианским, но изготовляют вино – давят виноград, отжимают, переливают, сцеживают, хранят и так далее – исключительно евреи, ни один христианин к этим работам не допускается.

– Но если виноград может быть христианским, тогда зачем вам самим виноградники? Вы покупаете ягоды…

– По той цене, которую заломят христиане? Да это будет дороже золота. Так уже случалось в неурожайные годы, они ведь для всех неурожайные, в этом мы равны…

Уго покосился на еврейского мальчика и увидел улыбку на его лице. Сам Уго сильно сомневался, что кто-то может считать их равными, но спорить не стал.

– Вы, христиане, можете покупать вино и в других областях, если это дозволяется властями. А мы – нет. Нам то и дело запрещают покупать кошерное вино в других еврейских общинах, даже если там его в избытке, а если мы станем покупать виноград у христиан…

Мальчики шагали среди садов и виноградников; Барселона и море остались у них за спиной, а впереди и над ними высился хребет Кольсерола. Давид, прекрасно уловивший неприязнь Уго к его народу, предусмотрительно умолчал лишь об одном: бóльшая часть христианского винограда, которым пользовалась еврейская община, шла в счет займов; таким образом, виноград обращался в разменную монету с фиксированной стоимостью. Выходило так, что владелец виноградника исполнял свое долговое обязательство, а община гарантированно получала достаточное количество необходимого ей продукта.

– А если бы мы не могли использовать христианский виноград, ты, как христианин, не имел бы права работать на виноградниках моего деда, – закончил Давид.

Уго действительно совмещал два занятия: он работал и помощником Жакоба, и помощником другого сына Саула, по имени Маир, который не только занимался возделыванием винограда и продажей вина, но еще и готовил для еврейских врачей снадобья, в состав которых входило вино или его дистиллят, aqua vitae[12]. Маир был худой и жилистый, однако внешность никак не соответствовала его спокойному характеру, приспособившемуся к неторопливому ритму растений, которым Маир посвятил свою жизнь, – казалось, вывести этого человека из равновесия способны только засухи, паводки и нашествия вредителей.

Саул, с одобрения Жусефа и Мар, дал Уго пристанище в давильне – отдельном здании, где стояло оборудование для производства вина, а еще хранились мотыги и всякие другие земледельческие инструменты. Саул объяснил свой выбор так: здесь никто не живет, это не еврейский кров и к тому же евреям дозволяется нанимать христиан на поденные работы.

Однако в тот вечер, когда завершилась распродажа и Уго возвращался к давильне, сжимая в правом кулаке три монеты, внутри, как ни странно, кто-то был. Вообще-то, Саул предупредил заранее: «Иногда я или моя дочь принимаем в этом строении пациентов». Услышав такое, Мар сильно удивилась. «Да, – пояснил Саул. – Аструга, моя дочь, – повивальная бабка, но она к тому же и врач. Король Педро присвоил ей такое звание, как раньше сделал это и для ее матери, и как, надеюсь, сделает для моей внучки и король Хуан. Женщины доверяют себя лечить только женщинам, а зачастую проблемы, с которыми приходится сталкиваться… с ними нельзя работать в домашних условиях, при мужьях, да и в еврейском квартале тоже нельзя. Не каждая согласится прийти! Поэтому не остается иного выхода, кроме как принимать их на виноградниках. Да если бы кто-нибудь из мужчин прознал, чего хочет его жена, в каком положении она находится…»

Уго долго пытался представить, что это могут быть за проблемы – помимо половых отношений. Этим делом его родители занимались часто! И отец и матушка кричали и стонали так, что на следующий день им приходилось успокаивать Арсенду и Уго. В конце концов дети просто привыкли.

«Поклянись, что никогда не расскажешь о том, что, возможно, увидишь в этом доме!» Твердый, посуровевший голос Саула вернул мальчика к действительности, хотя он и удивился, как это еврей просит его поклясться. «Клянись!» – потребовала Мар, прежде чем мальчик успел ляпнуть что-то неподобающее. И он поклялся.

Дольсе, внучке Саула и дочери Аструги, поручили выйти навстречу христианину, когда он будет возвращаться с распродажи. «Мы с ней примерно ровесники», – прикинул Уго в сумеречном свете. У девочки были темные пышные волосы, серьезные проницательные глаза, точеные черты, а тело как будто стремилось освободиться от девического целомудрия и сделаться наконец притягательным и чувственным.

– Уго? – позвала дочь Аструги. – Тебе придется подождать снаружи, пока мы не закончим.

– А долго еще ждать?

– Это никогда заранее не скажешь. Но ты можешь заодно проследить, чтобы никто не приближался к давильне.

На этом Дольса собиралась закончить разговор, но взгляд ее остановился на Уго. Дольса оглядывала его с ног до головы, а парень смущенно переминался. Он уже собирался сказать какую-нибудь грубость, но девочка заговорила первой.

– Слушай, а мой двоюродный братец Давид говорил, что ты умеешь стоять неподвижно, – хихикнула она.

Уго рассердился. А девочка еще и посмеялась над его надутым видом.

– Дольса! – позвали из давильни.

– Я должна идти. А ты, ну ты понял: стой на страже. Но самое главное, самое главное – не подсматривай, чем мы там занимаемся…

– Ясно, – только и успел ответить Уго.

– …и даже не вздумай подглядывать через большую решетку, которая сбоку. Ты понял? – Мальчик застыл как вкопанный. Девочка кокетливо склонила голову. – Да не придет сюда никто, – успокоила она. – Но самое главное, самое главное… – И Дольса сделала два шага вперед, так что теперь Уго чувствовал ее дыхание – лихорадочное, обжигающее – и, сам не зная отчего, покачал головой. – Очень важно, чтобы женщины, которые сейчас внутри, не увидели тебя, когда будут выходить. Они не должны знать, что в этом доме кто-то живет.