Игорина Рускова – Группа продленного дня (страница 20)

Даша сделала очень много, чтобы приобрести этот статус, и не собиралась так просто расставаться с ним, поэтому, когда Олег сказал про предложение, решила играть роль той самой femme fatale до конца.

Идея с поцелуем пришла в голову случайно: к тому моменту Даша уже довольно много выпила, и хоть опьянение никак не отражалось на дикции и координации, на эпатажные поступки толкало, – и показалась достойной перформанса в ответ на унижения, которые заставил ее пережить бывший парень. Правда, она не планировала целовать Олега по-настоящему – хотела превратить все в фарс, только вот когда ее губы коснулись его, забыла об этом. Не только потому, что ситуация в целом была необычная, но и потому, что Олег подыграл ей. Не оттолкнул. Не удивился. Не смутился. И, пусть и не обнял, а продолжал одной рукой прижимать к себе Женю, а другую – держать опущенной, поцеловал в ответ: позволил ее языку войти в свой рот, более того, гладил его своим. Он делал это почти незаметно, не двигаясь, не опуская головы, не закрывая глаз – возможно, со стороны казалось, что это она его целует, но на самом деле они целовались.

Тогда Даша чувствовала нежность и возбуждение одновременно. В те несколько секунд Олег как будто снова стал ее идеальным соучастником преступлений против общественного порядка – тем, кем был, когда они познакомились. Она так и называла его в начале их отношений – partner in crime. С ним можно было хулиганить. Нарушать правила. Они занимались сексом в переговорной в его офисе, зная, что туда в любую минуту может кто-нибудь войти, устраивали гонки по ночному городу и за один день могли сорваться в путешествие. Да… С Олегом было хорошо. Весело.

Именно об этом Даша думала, когда плакала в туалете после красивого рокового поцелуя, а сейчас не могла отделаться от другой мысли: «Может, все же стоило выйти за него замуж…»

Затяжка поглубже. Карьера.

Даша уехала в Париж сразу же после окончания института – в двадцать один, и до сих пор считала, что сделала это слишком поздно: ей казалось, начни она заниматься моделингом в Европе в шестнадцать, добилась бы большего.

На тот момент она уже уверенно чувствовала себя в профессии: пять лет модельной практики в Москве показали: у нее получается. Даша, несмотря на то что училась, регулярно участвовала в показах, фотосессиях и конкурсах красоты и часто снималась для имиджевых роликов брендов. Она ощущала себя востребованной, поэтому не сомневалась: ее хотят видеть везде. В том числе и в Париже.

Этот город был для нее эталонной концентрацией моды и всего красивого. Она влюбилась в него с первого взгляда, в двенадцать лет, во время путешествия с родителями, и тогда же начала мечтать о карьере модели (обязательно – в Париже). Даше казалось, она добьется там успеха – а добиться успеха Даше Меркуловой очень хотелось. Ей нужно было доказать себе, что способна на серьезные достижения: в двадцать один такими виделись подиумы мировой столицы модной индустрии. Конечно, она волновалась, когда уезжала из Москвы, где все было понятно устроено, в неизвестность, но чувствовала, что поступить по-другому не может: как будто некая сила толкала ее на приключения и по-настоящему взрослую жизнь.

С отцом к тому моменту у нее установились стабильно-напряженные отношения. Она с ним не ругалась, нет – они просто не общались. Но не общались не потому, что не имели в этом потребности, а как-то вынуждено, словно дистанция была единственным выходом из тотальной неловкости, которую они чувствовали рядом друг с другом.

По крайней мере, так видела ситуацию Даша.

Миша не звонил ей первым, мог долго не отвечать на сообщения, не предлагал встретиться, редко спрашивал о том, что происходит в ее жизни. Дашу это обижало. Даже больше, чем его запреты и строгие требования во времена ее учебы в старших классах школы: тогда они с отцом хотя бы взаимодействовали – пусть со скандалами, но взаимодействовали, а теперь она ощущала себя невидимой для него. Будто он сдался, махнул рукой на попытки наладить контакт. Даша переживала из-за этого, но никогда не заводила откровенных диалогов с Мишей: уровень их близости не предполагал подобного. Еще она не жаловалась ему на усталость или страхи: боялась показаться слабой, и не доверяла свои мечты – была уверена: он их не поймет. Короче говоря, все ее ощущения рядом с отцом сводились к одному: с ним она не могла быть собой. И чувствовала, что он тоже не может быть собой с ней. Это напрягало, по-видимому, обоих, и не позволяло даже задуматься о сближении.

Именно поэтому Даша показательно-уверенно сообщила Мише о своем решении уехать работать в Париж и, получив в ответ равнодушное «удачи», пообещала себе не обращаться к нему за помощью, если в Европе что-то пойдет не так. Впрочем, по поводу последнего она не особенно беспокоилась: ни на секунду не допускала неприятностей. По иронии, именно с ними ей пришлось столкнуться сразу же после переезда.

В первые месяцы она сутками бегала по кастингам и соглашалась на низкие гонорары, жила в модельных апартаментах еще с шестью девушками и экономила на еде. Все это ее почти сломало: после роскоши и достатка, к которым привыкла в Москве, пребывание в Париже казалось наспех слепленным мобильным приложением – как будто у разработчиков не хватило денег и опыта, чтобы создать надежно функционирующую версию продукта: жизнь глючила, то и дело выдавая ошибки, исправить которые самостоятельно Даша не могла.

Она настойчиво пыталась справиться с навалившимися на нее трудностями, а потом поняла их причину: ее типаж. Babyface. Большие глаза, пухлые губы, круглые щечки – все это не особенно было востребовано в модельной Европе того времени. Здесь любили девушек с так называемым сильным, строгим лицом: острые черты, ярко выраженные высокие скулы, колючий, пронзительный взгляд.

Даша разозлилась, восприняв моду на внешность как вызов, и решила не сдаваться. Она переезжала из города в город, из страны в страну – модельные контракты длились в среднем три-четыре месяца, и упрямо ходила по кастингам.

Ее старания оставались без внимания: работы было мало, успеха не случалось.

Через полтора года, сидя на первой из двухсот тридцати семи ступеней, ведущих к Сакре-Кер24, Даша думала о том, что проиграла, и представляла реакцию отца, когда он узнает об этом. «Я же говорил: подростковая блажь».

В тот день она пообещала себе завязать с моделингом, а спустя месяц Даша Меркулова, малоизвестная модель из России, открывала показ коллекции Густава Петерса, малоизвестного дизайнера из Бельгии, на парижской неделе моды.

До этого Даша и Густав уже работали вместе, и после каждой фотосессии он с восторгом разглядывал снимки и говорил, что она создана для его полупрозрачных, незаслуженно незамеченных миром, вечерних платьев, которые на контрасте с ее joli petit visage25 выглядят особенно сексуально. Когда у Густава Петерса получилось, наконец, попасть со своей коллекцией на неделю моды, сомнений в том, кто будет открывать этот показ, у него, конечно, не было.

«Double ouverture de la mode26» – написали на следующий день парижские глянцевые журналы про Густава и Дашу. Через месяц она подписала контракт с известным французским домом моды.

В первые годы она наслаждалась своими достижениями: съемки для рекламы мировых брендов одежды, косметики, духов и нижнего белья, показы на главных европейских подиумах, внимание обеспеченных мужчин, заключенное в неприличные предложения и дорогие подарки, а потом перестала получать от успеха удовольствие. Он превратился в привычный образ жизни. В привычный, но не в удовлетворительный. Даша чувствовала, что ей плохо в Европе, и не понимала, как с этим справиться: она как будто уже переросла прежние смыслы, но еще не выросла для новых, словно потерялась между прошлым и будущим.

Тогда она решила вернуться в Москву, в город, откуда сбежала в двадцать один, и дать ему (себе) второй шанс.

Ей не было жаль оставлять европейскую карьеру. Во-первых, устала от этого образа жизни: необходимость постоянно держать себя в форме напрягала с каждым годом все больше. Во-вторых, получила то, что действительно хотела – как Даша потом поняла, главной целью ее успеха была вовсе не обложка французского Vogue.

Глубокая затяжка. Отец.

Он никогда не воспринимал ее всерьез и обесценивал все, что она делала. Несмотря на то, что Миша не говорил об этом прямо, его рассказы о дочерях друзей, которые «добились многого» (среди них в основном были юристы, экономисты, топ-менеджеры, врачи, жены и матери) на фоне молчания в ответ на достижения своей дочери становились для Даши индикатором собственной никчемности.

Мама успокаивала, говорила, что отец просто не понимает всех сложностей работы моделью, потому что у него «другая система ценностей». Даша только усмехалась.

Наверное, если бы ее конфликт с отцом нужно было бы описать в трех словах, лучше всего подошли бы именно эти: разные системы ценностей. Мише казалось, дочь тратит время впустую, занимается глупостями и не думает о будущем. Дашу это раздражало: она не понимала, почему, чтобы сохранить с ним нормальные отношения, должна подстраивать свой образ жизни (и мыслей) под тот, который он считает правильным. Она хотела жить так, как чувствует. Заниматься не «серьезным» делом, а тем, на которое отзывается сердце. Быть собой. И, конечно, очень хотела, чтобы отец ее любил и принимал такой, какая есть, но Миша до сих пор не мог смириться с тем, что она не соответствует придуманному им идеалу дочери (читай – женщины).