Игорь Зимин – Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью. Повседневная жизнь Российского императорского двора (страница 18)
Если говорить о каждодневной работе Е. С. Боткина с царственными пациентами, то некоторый материал дает сохранившаяся записная книжка доктора за 1913 г., в которой он ежедневно фиксировал результаты утренних осмотров. Как правило, записи отмечали неважное состояние императрицы: «Спала всего 1,5 часа, хотя ничего не болело» (19 января); «Государь вернулся из Берлина. С утра болела голова, к 4 часам стало так худо, что рвало. Затрудненное дыхание» (13 мая); «Боли в спине и ногах. Спала плохо, все больше на правом боку, очень болел крестец» (28 сентября). Наряду с этим, Е. С. Боткин записывал показания пульса, отмечал тоны сердца и результаты анализов.
Е. С. Боткин неоднократно прибегал к горячим грязевым ваннам, которые назначал как императрице Александре Федоровне, так и наследнику. В 1913 г. Александра Федоровна прошла несколько курсов грязевых ванн. Следует подчеркнуть, что грязевые ванны были очень горячими.[275] Так, проходя курс грязевых ванн в августе 1913 г., Александра Федоровна с трудом выдерживала по 12–14–17 минут и даже отказалась от одной из ванн. Как следует из записей, после одной из грязевых ванн врач зафиксировал учащение пульса, «малиновое» лицо. После первой ванны императрице стало так плохо, что потребовался холодный компресс на лоб, у неё начались головные боли. При этом в записной книжке Е. С. Боткина описываются тоны сердца, границы сердца, наполнение пульса (то есть подозревается сердечное заболевание), в записях даётся оценка психоэмоционального состояния и ночного сна (однократно назначался люминал).[276] В качестве терапии императрица получала гранулы горицвета (адониса).[277] На основании вышеизложенного современные врачи ставят вероятный диагноз: истерия, кардионевроз.[278]
Присматривал Е. С. Боткин и за больным цесаревичем. В записях за 1913 г. отмечаются успешные результаты грязевых ванн «на левое бедро и колено», проведенных в августе 1913 г.
Тогда же, в августе 1913 г., Е. С. Боткину пришлось заниматься дочерьми императора. Как следует из записной книжки врача, у великой княжны Марии Николаевны в очередной раз болело ухо, с покраснением барабанной перепонки и болями в лобной пазухе, что характерно для наружного катарального отита, осложнившегося фронтитом (воспалением лобных пазух). В качестве лечения использовался раствор карболовой кислоты в глицерине, закапывавшийся в ухо.
У великой княжны Анастасии Николаевны[279] была острая кишечная инфекция, сопровождавшаяся поносом и обезвоживанием. Видимо, обезвоживание организма оказалось настолько серьёзным, что ребёнок принуждён был выпивать 6 1/2 чашек воды (приблизительно 1500 мл) за день. Это называется регидротацией – восполнение жидкости при ее потере.[280] Как видим, должность домашнего врача не была синекурой, работы у Е. С. Боткина хватало.
Е. С. Боткин быстро стал своим в семье, его имя постоянно упоминается в переписке царя и царицы за 1914–1917 гг. И если до его назначения к императрице приглашалось достаточно много самых разных медиков, то, начиная с 1907–1908 гг., их визиты носят единичный характер. Приближение Е. С. Боткина к императорской семье повлияло и на его политические взгляды. Лили Ден свидетельствует, что «это был умный, либерально настроенный господин, и, хотя его политические воззрения расходились с идеологией монархистов, он настолько привязался к его Величеству, что позабыл свои прежние взгляды». Протопресвитер русской армии и флота о. Георгий Шавельский замечает, что при Е. С. Боткине в Ставке не вели разговоров, могущих каким-либо образом задеть царскую семью.
Надо отметить, что и Боткин избегал разговоров о состоянии здоровья своих пациентов, поскольку это была закрытая информация. Начальник канцелярии Министерства Императорского двора генерал А. Мосолов упоминает в мемуарах, что «Боткин был известен своей сдержанностью. Никому из свиты никогда не удалось узнать от него, чем была больна государыня и какому лечению следуют царица и наследник. Он был, безусловно, преданный их величествам слуга». Императрица, в силу особенности своего характера, была «закрытым» человеком и свои личные проблемы не стремилась выносить на всеобщее обсуждение. Она следила за собой, хорошо выглядела, и поэтому ее внешний вид вводил в заблуждение тех, кто не сталкивался с ней ежедневно. Дворцовый комендант В. Н. Воейков, описывая события марта 1914 г., писал, что, «благодаря цветущему виду императрицы, никто не хотел верить в ее болезнь сердца, и острили по поводу этого диагноза над лейб-медиком Е. С. Боткиным».
Правда ли то, что Николая II оперировали после покушения на него в Японии
29 апреля 1891 г. цесаревича Николая Александровича дважды ударил по голове японец-полицейский,[281] стоявший в оцеплении. Сабля скользящим ударом дважды прорубила фетровый котелок на голове цесаревича. Кровь залила рубашку цесаревича.[282]
Лейб-медик В. К. Рамбах, сопровождавший цесаревича в путешествии, немедленно промыл[283] и перевязал рану, после чего цесаревича под охраной вывезли на русский корабль, где на обе рубленые раны наложили швы. Японцы вскоре прислали своих врачей, но их не допустили к цесаревичу. На их просьбы осмотреть цесаревича последовал категорический отказ.[284] В ходе следствия оказалось, что орудием покушения стала стандартная полицейская сабля, с длиной лезвия около 58 см. Как это ни удивительно, но два удара по голове, нанесенные цесаревичу японцем-самураем, не привели к фатальным последствиям. Обе раны находились на правой стороне головы. После покушения врач эскадры удалил с костной ткани тонкий слой площадью приблизительно семь на три миллиметра. Вторая рана была длиной в семь сантиметров. Кость там не была задета.[285]
Поскольку произошедшее заняло буквально несколько секунд, то и у самого Николая Александровича не было ясности о произошедшем. В письме к отцу 7 мая 1891 г. он пишет: «На голове у меня оказались две раны, но до сих пор спорный вопрос о том, получил ли я два удара или один, причем сабля соскользнула, не разрешен. На шляпе один разрез, но я потерял ее после первого удара и, по-моему единственного, и затем тот час же выскочил из дженрикши, потому что увидел, что этот замахнулся во второй раз. Самое неприятное было бежать и чувствовать того подлеца за собой… в первую минуту кровь брызнула фонтаном. После обмывки и первой перевязки тут же на улице, кроме головы оказались еще порезанными правое ухо и рука, но это были просто царапины!».[286]
Таким образом, на голове цесаревича имелись две рубленые раны,[287] небольшая рана на правой ушной раковине[288] и поверхностно-поперечная рана (длиной около 1 см) на тыльной стороне кисти правой руки, между указательным и большим пальцами.
Произошедшее было серьезным дипломатическим скандалом. В императорском дворце немедленно собралась вся политическая элита Японии. По свидетельству японских исследователей, там царила атмосфера, которую можно охарактеризовать одним словом – паника. Все с трепетом ожидали реакции Петербурга на это событие.
В Петербурге известие о покушении на наследника было получено в тот же день (понедельник 29 апреля 1891 г.) поздно вечером. Причем информация к Александру III поступила из перехваченной телеграммы нидерландского посла в Токио.[289] В. Н. Ламздорф немедленно сообщил полученную информацию министру иностранных дел России Н. К. Гирсу. Вслед за этим, через несколько часов, к Гирсу от японского посланника в России поступило официальное сообщение о произошедшем инциденте: «Токио, 8 часов 30 минут вечера 11 мая. На русского наследного принца было сегодня в полдень в Отсу совершено нападение фанатиком Нигекеном: принцу нанесена была рана в голову. Все подробности еще не получены. Рана довольно серьезна, но наследник находится в полном сознании».[290] Через полчаса после получения этого известия, в час ночи 30 апреля 1891 г., Н. К. Гирс отправил фельдъегеря в Гатчину с полученной информацией к Александру III. И только после этого была получена телеграмма русского посланника в Токио. В ней сообщалось, что «рана до кости, но, по словам наших докторов, и благодаря Богу, не опасна».[291]
В день покушения в Россию начали поступать депеши, отправляемые из Японии князем В. А. Барятинским, который сопровождал цесаревича в его поездке. В депешах конкретизировалась и медицинская сторона произошедшего: «рана около 2 дюймов длины, кожа рассечена до кости. Опасности нет». И несколько позже пришла вторая телеграмма: «Цесаревич встал сегодня утром, проспав непрерывно 9 часов, температура и пульс нормальны, головных болей нет, ни на что не жалуется… повязка на ране не беспокоит… общее состояние очень хорошо».[292] Позже генерал-майор Свиты князь В. А. Барятинский, отвечавший за безопасность цесаревича, писал Александру III: «На одной из главных улиц, полицейский нижний чин, в форме, внезапно подбежал сзади к экипажу Николая Александровича и нанес ему удар саблею по голове. Цесаревич выскочил вперед к стоявшей толпе; злодей обежал экипаж кругом с видимою целью догнать великого князя. В это время принц Георг и ударил злоумышленника палкою по голове. Николай Александрович стоял посреди улицы, без шляпы, держась правою рукою за голову, из которой сильно лилась кровь: на правой стороне довольно высоко над ухом была, как всем показалось, глубокая рана…».[293]