Игорь Журавлёв – Перестройка 2.0 (страница 42)

— Да что ты такое говоришь вообще! Как ничего не дает! Мы перемещаемся в комфортабельных автомобилях, полетели в космос, живем в домах со всеми удобствами! А телевидение! А интернет в будущем, мультиварки там…

— Скажи, Егор, — перебила меня Ольга, — сделало ли всё это человека счастливее?

— В смысле?

— Ну, например, ты можешь утверждать, что ты счастливее Пушкина, который не знал ватерклозета, а ходил в горшок, и перемещался не в автомобиле, а на лошадях? А уж про самолеты и полеты в космосе вообще ничего не знал. Как, впрочем, и об интернете. Ты счастливее его?

— Думаю, нет.

— Таким образом, наука приносит некоторые удобства, которые важны только для тех, кто о них знает. Вот сейчас, в СССР практически никто не знает о глобальной сети интернет, страдают ли люди от отсутствия интернета?

— Как они могут страдать от отсутствия того, о чем даже не знают?

— Вот ты сам и ответил. Наука дала человечеству очень многое, но это не сделало человечество счастливее. И, по большому счету, все научные знания не изменили вообще ничего в принципе. Люди как болели, так и болеют. Только с увеличением возможностей лечения одних болезней, увеличивается количество новых болезней, на которые старые препараты не действуют. Люди стали в среднем жить дольше, но это лишь увеличило общее количество страдания в мире. Поскольку люди стали жить дольше не из-за того, что перестали болеть. А из-за того, что научились продлевать жизнь больного человека. Если раньше человек от какой-то болезни умирал очень быстро, и на этом его страдания заканчивались. То теперь он с той же болезнью живет гораздо дольше, продолжая страдать от нее. Большинство болезней вообще не излечивается, а все лекарства предназначены лишь для временного облегчения симптомов и внешних проявлений.

— Мрачная какая-то картина у тебя получается.

— Это только если смотреть с определенной точки зрения. Скажи, только честно, вот сейчас, в этот самый момент, когда мы вместе лежим здесь на пляже, ты счастлив?

Я не задумываясь, ответил:

— Конечно, счастлив.

— И я счастлива. Но, обернись вокруг. Видишь ли ты здесь ватерклозеты, самолеты, интернет и космические корабли?

Я театрально посмотрел по сторонам и констатировал:

— Не вижу.

— Значит, счастье не зависит ни от чего из перечисленного?

— Получается так.

И мы оба весело рассмеялись.

Отсмеявшись, я, наконец, задал давно интересовавший меня вопрос. Конечно, ответ на него, вроде бы, подразумевался, но мне важно было услышать это напрямую:

— Оля, Бог есть?

— Конечно.

— А ты можешь описать кто такой или что такое Бог?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не существует в человеческом языке ни слов, ни понятий для описания.

— Но ведь Его все же описывают разные религии.

— Хорошо, давай так. Возьмем то, что тебе ближе — христианство. В христианской теологии есть два направления — апофатическое[57] и катафатическое[58]. Апофатика — это отрицательная теология, она утверждает, что всё, что мы можем сказать о Боге, это то кем или чем Бог не является. А всё, что мы можем сказать о Нем в утвердительном смысле, будет неверно. Катафатика — это положительная теология. Она, полностью соглашаясь с выводом апофатики, тем не менее, считает, что говорить о Боге мы как-то должны. Отсюда появляются все эти утверждающие суждения о Боге: Бог есть Творец, Любовь, Милосердие, Прощение, Отец и т. д. Всё это утверждения катафатические, то есть изначально являющиеся не точным описанием Бога, а лишь метафорами, антропологизмами, образами, сравнениями и т. д., призванными хоть как-то выразить не сущность Бога, а лишь наши представления о Нем.

— А описания Бога какой религии ближе к правде?

— Никакой. Я же объяснила тебе — нет слов для описания в человеческой речи. Ни в какой. Да, было время, в начале творения, когда в едином языке такие слова и понятия были. Но этого языка давно уже никто не помнит, и если я тебе начну говорить на нем, ты просто ничего не поймешь, даже в переводе.

Я долго молчал, силясь переварить услышанное. Потом тихо спросил:

— Скажи, Оля, а Он нас слышит?

— Я не знаю, — так же тихо ответила она, — иногда мне кажется, что слышит. А иногда — иначе. Одно могу сказать точно: глупо думать, что Бог всё бросит и начнет исполнять все моления, к Нему обращенные. Чаще всего, Он предпочитает не вмешиваться.

— Это хорошо или плохо?

Она засмеялась:

— Ну, если почитать Тору, то, скорее, хорошо.

Звонок дребезжал и дребезжал. Да что это такое, в самом деле! Я встал и пошел к телефону, висевшему в прихожей. Нет, вот, зачем вещать телефоны в прихожей, что за глупость такая? Все никак не соберусь переставить его к кровати.

— Ало?

— Старший лейтенант Егор Николаевич Соколов?

— Да, это я. С кем имею?

— Это из приемной Председателя КГБ. С Владимиром Владимировичем плохо.

— Что? Что случилось?

— Извините, не могу по телефону. Он срочно требует вас. Машина ждет у подъезда.

Первое желание было телепортироваться, но, если машина ждет у подъезда, то логичнее поехать на ней. По пустой ночной Москве доставят быстро. К тому же и ехать-то здесь чуть. Ни к чему прокалываться на мелочах.

— Иду! — бросил я в трубку и стал одеваться.

Быстро засунув себя в привычные джинсы и футболку, я положил в карман удостоверение (без него не пропустят), вышел на лестничную площадку, где меня дожидался здоровенный детина в форме младшего лейтенанта ГБ. Он отдал мне честь, приложив ладонь к козырьку фуражки, я кивнул ему и повернулся, чтобы запереть дверь. И в этом момент страшный удар обрушился мне на затылок. Сквозь пронзившую меня боль я, проваливаясь во тьму и тишину, успел подумать: "Надо же, развели как лоха…"

Часть III

Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему:

возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею

и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь;

вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя;

на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.

Глава I

Я плыву в сером тумане, из которого проступают лица. Некоторые мне знакомы, другие я вижу первый раз. Вот Сашка Федотов, подорвавшийся на мине в Афгане на моих глазах. Вот друг юности Вовка Данилов, спившийся и давно умерший. Это девочка, не помню имени, в которую я был тайно влюблен в первом классе. А в эту я был влюблен в 4-м, тоже тайно. Вот улыбается моя первая сумасшедшая любовь в 15 лет, с которой — первый поцелуй и все самые волнительные переживания, которые бывают только раз в жизни. Потом всё уже не так, уже нет той остроты новизны. Вот дочка, ей 3 года и она вытаращила глаза на принесенный мной арбуз.

А вот скалится от боли моджахед, в которого я выстрелил в упор. Я стоял и смотрел на его мучения, застывший от мысли, что я впервые в жизни выстрелил в живого человека. Стоял и смотрел, пока Серега, наш замкомвзвода не добил его выстрелом в голову, и не увел меня, взяв под руку. Я шел и все время оглядывался.

Мелькают чужие лица. Некоторые — добрые, как бы подбадривают меня светлой улыбкой. Некоторые смотрят осуждающе. А другие совсем страшные, нечеловеческие, взгляд их угрожающий.

Все они здесь, в этом тумане, в котором плаваю я. Я? Подождите, а кто это — я? Я пытаюсь поднести руки к глазам и понимаю, что у меня нет ни рук, ни глаз. И тела нет. Вообще. Что же я такое? Душа? А что такое душа?

Вот, появляется лицо Ольги в каком-то сияющем ореоле. Не такое как на земле. Но лицо мне улыбается.

— Оля! — кричу я. Кричу? Да нет никакого крика, вокруг тишина. Да и нечем мне кричать. Но она слышит меня и кивает:

— Привет, Егор! — губы ее не шевелятся, звука нет, слова как бы возникают у меня в голове. Впрочем, не знаю где, поскольку никакой головы у меня тоже не обнаруживается. Как и у Ольги и у остальных — не головы, а какие-то проекции лиц, как маски, но живые на вид.

— Оля, что случилось?

— Тебя убили, Егорка. — Весело смотрит она на меня.

— Как убили? Совсем? — растерянно лепечу я.

— Совсем, — соглашается она. Но в глазах ее нет грусти.

— А-а-а-а, как же, вот…, я же есть или, это что, душа?

— А что такое душа? — возвращает она мне мой же вопрос.