Игорь Журавлев – Изменяя прошлое (страница 2)

Моя чуйка вновь взвыла: не теряй, мол, Пастор, этого мужичка, нужен он тебе! Зачем? Пока не знаю, но одним местом чую: нужен он мне позарез!

– Чифиришь? – спросил я.

– Не, – помотал головой Сурок. – Слишком крепко для меня, сердце заходится.

– Ну а купчика?

– Купца можно, если не очень крепкого, – согласился бывший физик.

– А чай-то хоть есть у тебя, убивец? – грозно спросил Нечай. – Вообще, есть чего на общак? Давай, все выкладывай!

Я поморщился, но останавливать Нечая не стал. Общее есть общее, такой порядок, что каждый должен скидываться. Иначе, как выживать?

Сурок спорить не стал, понимал уже, что к чему. Молча расстегнул толстый рюкзак и выложил на шконку две двухсотграммовых пачки черного крупнолистового чая «Принцесса Нури» и пять пачек сигарет «Bond». Подвинул ближе ко мне:

– Это на общее.

– Это чё, всё, чё ли? – вскинулся Нечай. – А пожрать?

– Нечай, не наглей, – посмотрел я на кента. – Каждый сам решает, что он может уделять добровольно.

Нечай скривил харю, не нравилась ему моя «правильность», но умолк, а я повернулся к Сурку:

– Благодарю тебя, Николай, от общества.

И пока Нечай убирал пожертвованное в общаковые пакеты, что стояли у него под шконкой, я продолжил опрос:

– Давно уже сидишь?

– Скоро полгода будет, Пастор.

– Долго тебя мурыжили, – кивнул я. Обычно на досудебное расследование по закону выделяется два месяца, и если следак выходил с прошением о продлении, то это не очень у ментов поощряется. У них там свои планы и сроки. Конечно, если нет веских причин. Но тут дело, видно, непростое. Шутка ли – чел эфэсбэшника завалил, который, походу, был еще и при исполнении.

Сурок только вздохнул, но ничего не ответил. Не любит о себе распространяться, закрывается. Но и я не пальцем деланный. И пока Нечай варил чай, я пытался вытянуть из физика зачем-то нужные мне сведения. Впрочем, есть простой способ узнать если не все, то все, что ему предъявило следствие. Копию приговора он еще, конечно, не получил, ведь его сразу после суда к нам кинули. Пока там напечатают, пока подпишут, пока сюда пришлют, пока спецчасть ознакомится – дело, обычно не одного дня. А вот обвинительное заключение, которое по окончании следствия выдают, у него, конечно, с собой. И я, уставившись ему прямо в глаза, тихо произнес:

– Коля, объебон не дашь почитать? Страсть, как люблю детективы!

Я хохотнул, не сводя с него взгляда, в котором не было и намека на смех. Сурок понял все правильно, да и что тут за секрет, наверняка уже не один человек прочитал это заключение. Вздохнув, он молча достал из рюкзака пакет с логотипом «Пятерочки», развернул его и протянул уже достаточно потрепанную довольно толстенькую стопку листов формата А4. Я принял объебон (так уж у нас принято называть обвинительное заключение) и откинулся на подушку, протянув руку к бокалу с чаем и кивнув Сурку на другой бокал: мол, угощайся. Нечай не поскупился, конфеток насыпал к чаю.

Сам он любитель чифирнуть, а я чифирил только по первой ходке, потом перешел исключительно на «купца» с конфетками. Так у нас называют чай средней крепости – купеческий, не такой слабый, как обычные граждане и гражданки пьют там, за забором, но и не чифир. В общем, «купец» – он «купец» и есть. А без чая в тюрьме никак нельзя, это и традиция, и целая церемония, да и способ скоротать время.

Да, думал я, листая страницы объебона, в общем, ничего нового для меня: делюга как делюга. И не такие закрученные истории здесь можно встретить. Если коротко, то не самый последний человек в отечественной науке, зека Сурок, в миру – Николай Сурков, подвизавшийся на ниве квантовой физики, так сказать, на самом переднем крае современной науки, что-то там изобрел, о чем в обвинительном заключении было сказано лишь мимоходом и очень туманно. Изобрел, видимо, что-то важное, что, наверняка, можно применить для военных целей – это я так кубатурю, раз уж Контора к нему своего человека приставила. А ученый Сурок взял, да и завалил куратора из его же собственного табельного «Макарова». Оправданиям обвиняемого, что, мол, куратор хотел обмануть страну и продать изобретение врагам Отечества, угрожая смертью сестры, следак не поверил. И суд не поверил, что видно по результату: сроку и присутствию Сурка в нашей осужденке.

А вот я, сам не знаю почему, но верил. Был у меня даже какой-то холодок в груди, некое предчувствие даже, что стою я прямо на пороге перемен в своей жизни. Ни больше, ни меньше. Но чего там Сурок изобрел, я спрашивать не стал, слишком много ушей лишних. Не станет он правду говорить, раз на суде не сказал. А то, что он не сказал на суде правду, я видел – на лбу у него это написано было. Упертый человек, тут индивидуальный подход нужен, нахрапом его не возьмешь, коли уж он Конторы не побоялся.

– Вот что, Сурок, – решился я, – спать будешь здесь.

Я кивнул на свободную верхнюю шконку над собой. Пара-тройка незанятых мест в хате еще оставалась, поэтому я мог себе такое позволить, да и над Нечаем никто не лежал. Но Сурка отпускать от себя жутко не хотелось, поэтому – ничего, потерплю соседа, главное, чтобы он постоянно на виду был.

– Давай, кидай матрас, располагайся пока. А я отойду, чтобы тебе не мешать.

И, не обращая внимания на удивленную харю Нечая, встал и, подойдя к двери, выкинул специальный «флажок» в стене, дающий знать надзирателям, что в хате нужна их помощь. Такая простая штуковина, в хате нажимаешь – на продоле возле хаты вываливается такой железный «флажок». Для надежности пару раз пнул по железу двери, звуки здесь далеко разносятся. Пока пупкарь где-то там шоркался, я, не торопясь, достал сигарету из пачки и закурил. Курю я в последние годы мало, не больше пяти штук в день позволяю себе, давно бы совсем бросил, да все какое-то развлечение. В тюряге, я уже говорил, не так много развлечений, чтобы добровольно лишать себя последних. А что для здоровья вредно, так я за жизнь свою давно не держусь, не за что особо держаться. В шестьдесят лет ни дома своего, ни семьи – ничего своего. Дети, может и есть где-то на стороне, но я их даже не видел. Нет, я, конечно, не законник, да и не блатной, хотя блаткомитет меня в своих рядах почему-то числит. Но и не мужик3, в гробу я видел, на хозяина горбатиться. Так, живу сам по себе, кентуюсь с ограниченным кругом, но и понятия чту. Ни за что и сейчас не взвалил бы на себя обязанности смотрящего за хатой, но попросил давний знакомый, еще по первому сроку. Он вор законный, в авторитете, сейчас за тюрьмой этой смотрит. Уговорил, языкастый, – мол, Пастор, выручай, народу не хватает, некому за осуждёнкой смотреть. Мне оно и не надо вроде, я бы давно уже этапом на зону ушел, гулял бы там, на свежем воздухе – всё лучше, чем здесь, в четырех стенах сидеть и чахотку наживать. Но согласился, надо помогать, глядишь, и он мне поможет когда. Тут дело такое, ты – мне, я – тебе. И, смотри, как оно выходит, пригодилось уже!

Все же странное у меня предчувствие с этим Сурком, словно кто-то в ухо нашептывает: держись за него, пригрей, не отпускай от себя! Зачем? – Я и сам пока не знаю, но чуйке верю, не раз она меня выручала.

Ага, вот и пупкарь подошел, в глазок заглянул и ключами загремел.

– Позвонить надо, – сообщил я в приоткрытую дверь. Дверь раскрылась на всю возможную ширину, которую позволяет толстая цепь, приваренная сверху. Это чтобы, значит, из хаты по двери не пнули, и пупкаря с ног не сбили. Бывали, говорят, раньше такие прецеденты, потому двери в тюрьмах и ограничены цепями. А я еще помню времена, когда их не было. Не очень удобно, конечно, приходится боком пропихиваться на входе и выходе, но давно уже привычно.

Я вышел на продол, и пупкарь захлопнул за мной дверь. Принюхался и сразу возжелал:

– Угости, Пастор, сигареткой!

Я достал из кармана пачку «Parliament» и, не глядя, протянул менту:

– Бери всё.

Тот отказываться не стал, пачку принял и спасибо сказал. Все они любят дармовое, словно специально сюда таких набирают – жадных и продажных. А может, уже здесь такими, глядя на других, становятся. Кроме омерзения, никаких чувств у меня лично не вызывают, но приходится терпеть и подкармливать, все же польза от них немалая. Да и не свое отдаю, для этого, в числе прочего общак и предназначен – ментов4 продажных прикармливать.

До ближайшего «стакана» дошли молча. Зайдя, я протянул руку, и он вложил в нее телефон.

– Дверь прикрой и уши не грей, – негромко, но твердо сказал я, глядя прямо в глаза пупкарю.

Тот кивнул и, пуская недешевый дым дармовой сигареты, прикрыл дверь «стакана» и, видимо, специально, чтобы я слышал, шаркая ногами, пошел по продолу куда-то в сторону. «Стакан», если кто не в курсе – это такая очень маленькая камера, где можно только стоять двум – трем людям, и куда запихивают для передержки по какой-то надобности.

Я набрал по памяти номер смотрящего и прислонился к косяку двери, внимательно наблюдая за тем, чтобы мент5 не подходил близко и разговор не подслушивал. Не за то ему платят, чтобы он куму6 все разговоры сливал. Хотя сливает, конечно, что может. Поэтому и надо, чтобы не слышал. Ну, доложит он, что Пастор телефон брал, а что говорил – дескать, момента подслушать не представилось. Кум ему выговорит, но все же все понимают, кум и сам совсем не прочь из общака зачерпнуть дармового, ему тоже жить хорошо хочется.