Игорь Волознев – Граф Рейхард (страница 9)
Свершилось то, о чём предупреждала колдунья: в полночь Мелисинда и Аурелия получили обратно свои настоящие тела.
Очнувшаяся девушка никак не могла постичь, что же произошло с ней после того, как она откушала из рук мачехи пирожное. В конце концов она решила, что это был обморок, сопровождавшийся бредом. Бокал бургундского, выпитый ею на пиру, и головокружительно сладкое ожидание брачной ночи довели её до галлюцинаций, ведь не может же быть, чтоб она, Аурелия, вдруг превратилась в мачеху, а мачеха — в неё!
Она встала и с улыбкой направилась в опочивальню, где её должен был ждать Вивенцио. Но, едва войдя туда, она остановилась как вкопанная. На залитой кровью кровати лежали трупы Вивенцио и мачехи. Вивенцио только что, в отчаянии и ужасе, заколол графиню, приняв её за ведьму, а потом закололся сам, решив, что в образе прекрасной Аурелии любил колдунью, которая умела менять свой облик. Рукоятка кинжала торчала в груди молодого человека, а сам он бился в предсмертных судорогах. Когда к ложу приблизилась потрясённая Аурелия, он затих и раскрытые глаза его остекленели.
Всё ещё не веря, что её муж мёртв, Аурелия коснулась его плеча. Он лежал неподвижно. Из глубокой раны на его груди сочилась кровь.
— Так это был не сон! — воскликнула потрясённая до глубины души Аурелия. — Она всё-таки отобрала у меня Вивенцио!..
С минуту она смотрела на мёртвого мужа, а потом, вскрикнув, выдернула из его груди кинжал.
— Прощай, Вивенцио, мы встретимся на небесах! — проговорила она дрожащим, исполненным муки голосом и с силой вонзила в себя лезвие.
Свечи на столе словно задуло сквозняком; комнату, в которой лежали теперь три трупа, окутала тьма. В наступившей тишине послышались шаги и старческое кряхтение Бильды.
— Сколько ни учи этих бестолковых людишек, всё норовят сделать по-своему, — ворчала она, деловито наклоняясь над трупом Аурелии.
Колдунья вспорола ногтями грудную клетку девушки и извлекла сердце. Точно так же она поступила с телами Вивенцио и Мелисинды.
Этой ночью в её пещере ярко пылал очаг и на большой сковороде жарились сердца Фрица и трёх сегодняшних мертвецов.
— Сказано же было этой дуре: перетерпи, подожди, — бормотала она, переворачивая кушанье ножом. — Нет, любви ей, видишь ли, захотелось… Больше любви, жарче, и прямо сейчас… А как было бы славно, если бы она осталась в теле молодухи, скольких мужиков она бы совратила, сколько новых сердец приманила бы для меня…
Ведьма втягивала носом аппетитный запах, исходивший от жаркого, чмокала губами и жмурилась от удовольствия.
СЕМЬ СЛЕПЦОВ
В харчевне «У старых ворот» с самого утра горланили посетители. Под низкими сводами слышались раскаты грубого хохота и непристойные песни. Люди ругались, судачили, твердили своё, не слушая собутыльников, чокались кружками, мокрыми от вина и браги, и под этот стук то здесь, то там вспыхивали ссоры, в которых драчуны рвали друг на друге одежду. В общий шум вносили свою лепту даже мухи, которые с громким жужжанием бились о запылённые слюдяные стёкла. Большинство посетителей явились в Тюбинген по случаю ярмарки, и потому споры и разговоры велись главным образом о товарах, ценах и новых налогах, которые установил маркграф. Но не менее бурно обсуждали и недавнее воззвание папы отвоевать у язычников Гроб Господень.
— Всюду собираются люди с крестами на спинах, — толковали чуть ли не за каждым столом. — Готовятся к походу в Святую землю… Папа обещал им благословение и отпущение грехов…
— Жизнь в тех краях — чистый рай, — мечтали выпивохи. — Пряности растут чуть ли не на каждом кусту, а золото считай что под ногами лежит, нагнись и подними…
О том же говорили и за столом Ганса Кмоха — зажиточного крестьянина из окрестностей Тюбингена, рослого и уже довольно пожилого, с большим красным лицом, окаймлённым седеющей бородкой. Он усмешкой слушал приходского писаря Якоба Герштеккера, бубнившего ему в ухо:
— Добра у язычников целые горы, и всё дешёвое… Кто уйдёт в поход, вернётся с полными карманами золота, вот увидишь…
А посмеивался Ганс потому, что ему и здесь жилось неплохо. У него был дом, коровы, свиньи, козы. Местный барон, у которого Ганс арендовал землю, ему благоволил: три сына Ганса служили в дружине барона и проявили себя храбрыми воинами. Жена Ганса каждое утро отвозила в город молоко и сыр, получая за это звонкую монету. На что ему Святая земля?
Хозяйка харчевни открыла окна, выпустив насытившихся мух и впустив новых, изголодавшихся, которые с жадностью набросились на липкие столы и посуду. С улицы в харчевню ворвались говор многолюдной толпы, мычанье волов и скрип телег. Послышался и однотонный звук колотушки, в которую стучат, прося дать им дорогу, бродячие слепцы.
Петер Цвиглер — помощник деревенского кузнеца, здоровенный детина с рябым лицом, привстал и посмотрел в окно.
— Это те самые нищие, которые третьего дня проходили моей деревней, — сказал он, выпучив глаза. — Точно, они! Уже и сюда припёрлись!
Тщедушный писарь, допивавший третью кружку, утёр ладонью свой залитый пивом бритый подбородок.
— Как бы они не занесли чуму или чего похуже, — заметил он. — И позволяют же им шляться по дорогам! В Силезии таких сжигают на кострах, чтоб не разносили заразу.
— Да нет, это безвредный народишко, — благодушно возразил Ганс, тоже посмотрев в окно. — Побираются Христа ради, и Бог с ними…
Слепцы с несвязным пением, ковыляя на своих деревяшках и держась один за другого, вошли на задний двор харчевни и сгрудились у стены. Белки невидящих глаз обращались на всех проходивших мимо, из запылённых лохмотьев высовывались культи рук и ног, щербатые рты жалобно тянули: «Подайте, господин, на кусок хлеба!»
Через час, когда Ганс с помощником кузнеца и писарем выходили из харчевни, они всё ещё были тут. Помощник кузнеца остановился и вгляделся в одного из них. Писарь потянул его за рукав:
— Идём, мы ведь ещё собирались посмотреть на комедиантов…
— Погоди, — на большом раскрасневшемся лице Цвиглера отразилось волнение. — Сдаётся мне, что вон у того слепца физиономия в точности такая, как у Фрица Хебера, нашего бочара! Хебер пропал в тот день, когда эти убогие околачивались в нашей деревне… Ну да… Очень похож… Особенно нос — крупный, со шрамом на переносице… Этот нос не спутаешь ни с каким другим! Я готов поклясться, что это нос Хебера!
Писарь засмеялся.
— А может, это сам Хебер здесь нищенствует, переодевшись в лохмотья? — ехидно спросил он. — Вот было бы забавно!
Цвиглер рассматривал слепца так и этак.
— Нет, это не Хебер… Тот высокого росту и ладно сложен, а этот какой-то низенький, невзрачный, одна нога короче другой… Но нос… Боже мой, нос! Ведь даже шрам на том же самом месте!..
Интерес приятеля невольно передался Гансу. Он тоже начал разглядывать нищих и подмечать в их облике странные особенности.
— Они и болеют как-то по-чудному, — сказал он. — Гляньте хотя бы на этого, что держит колотушку: одна нога вроде бы здоровая, толстая, волосатая, а вторая — ссохшаяся, потемневшая, как у трупа…
— Ты прав! — пьяно выкрикнул писарь. — Вон у того крайнего слепца то же самое: одна нога здоровая, а вторую хоть отрывай да выкидывай… — Он расхохотался от неожиданно пришедшей ему забавной мысли. — Смотрите, если здоровую ногу одного слепца приставить к здоровой ноге другого, то получились бы две здоровые ноги — правая и левая, клянусь бородавками моей тётушки! Ха-ха-ха!.. Ведь правда: у одного здорова правая нога, а у другого — левая!.. Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!..
— А у того коротышки одна рука в язвах, а другая здоровая и как будто похожа на женскую, — подхватил наблюдательный Ганс. — Хоть и грязная, но пальчики пухленькие…
И тоже засмеялся. Зато помощнику кузнеца было не до смеха.
— Всё это странно и чудно, — бормотал он. — Смотрю на них, и думаю о Хебере. У него сильные руки, он гнёт металлические обручи для бочек! Руки вон того слепого вполне могли бы принадлежать Хеберу…
— Чудо! Чудо! — давился от смеха писарь. — Сильные здоровые руки пришиты к дряблому телу!..
— Эй, послушай, приятель, — Ганс обратился к большерукому слепцу. — Твоими руками, похоже, можно ломать подковы. Как тебе удалось сохранить такие мышцы на плечах, в то время как остальное тело ссохлось и покрылось струпьями?
— Значит, так было угодно Всевышнему, — глухо отозвался слепец и плотнее запахнул на себе лохмотья.
— Подайте на пропитание сирым и убогим, — тонко заголосил слепец со старческим сморщенным лицом, на котором провалился нос. При этом он старательно кутал в тряпьё свою левую руку — видимо затем, чтобы не показывать, какая она розовая и упитанная.
— Причудлив промысел Божий, — Цвиглер, качая головой, перекрестился. — Чего только не бывает на свете…
Друзья отошли от увечных и зашагали по узкой городской улице. День клонился к закату, но улица была полна праздного люда, среди которого во множестве сновали всякого рода торговцы. Приходилось смотреть в оба, чтоб не наткнуться на бочонки продавцов браги и пива, которых они вечно перекатывали с места на место. Писарь, желая показать свою учёность, разглагольствовал о всевозможных болезнях, про которые наслышался от знакомого доктора.