Игорь Волков – Касание пустоты (страница 17)

Следующие пару недель я бесцельно болтался по городу, сидел на лавочках в скверах. Гулял по набережным. Смотрел, как лето завоевывает пространство и растекается по улицам. Как начинает светлеть по ночам.

В один из таких дней мое созерцание прервал звонок телефона. Это оказался Боровский.

— Здравствуйте, Алексей. Можете говорить? Мы сняли лабораторию в Санкт-Петербурге, но тут требуется ремонт и перепланировка, вы сможете приехать, обсудить проект?

— Когда? — я бросил взгляд на часы.

— Когда сможете? — Боровский был удивительно учтив, похоже с ним серьезно поработали.

Я рассеянно огляделся по сторонам, пытаясь понять где нахожусь. Был я на Гороховой улице. Кроме того, планировал где-то пообедать и хотелось сделать это до встречи с Ярославом.

— Через пару часов?

— Хорошо.

Боровский отключился, но я даже шага сделать не успел, как телефон зазвонил снова. Теперь это был Виктор.

— Привет, Лех. Я тебе организовал развлечения в НМИЦ Вредена. Сможешь быть у них сегодня часам к пяти? Примет врач Прокофьев, распишет тебе дальнейшую программу реабилитации.

— А сам ты не приедешь? — я снова посмотрел на часы, пытаясь понять, успеваю или нет.

— Так-то у меня своя работа есть, я же не могу быть твоей нянькой до конца жизни, — усмехнулся Виктор.

— Ладно. Кидай адрес и контакты. Ты собираешься в Лондон?

— Да, — нехотя отозвался Виктор. — Ты бы тоже мог.

— Нет, — жёстче, чем хотелось бы ответил я.

Что мне делать сейчас в Лондоне? Больше полугода прошло с момента, как я выпал из обоймы. За это время они наверняка шагнули далеко вперед. Они исследовали разрыв, учились им управлять, пока я учился управлять собственной рукой. Да кроме того, и страх перед экспериментами, которым я обзавелся после истории с бутылкой никак не сближал меня с Лондоном.

— Я отправил контакт Прокофьева, позвони вечером рассказать, как впечатления.

— Хорошо. На связи.

Лабораторию Боровский снял на самой окраине. Из дома мне будет удобно туда добираться, но сейчас пришлось покрутиться по городу. Такси брать не стал, воспользовался сначала автобусом, а после аутентичным питерским метро. Выйдя из подземки, прошелся пешком по индустриальному кварталу и зашел в чистенькое светлое здание. Внутри оно было без отделки: в бетоне со свободной планировкой. Боровский сидел на контейнере с грунтовкой и, размахивая руками в своей привычной экспрессивной манере, что-то задвигал рабочим. Заметил меня, свернул разговор, соскочил со своего насеста и пошел навстречу.

— Спасибо, что приехали, — при разговоре со мной он кардинально менял манеру поведения. — Посмотрим планы?

Боровский кивнул в сторону стоящего у окна передвижного стола, на котором были раскиданы бумажные чертежи. Я давно не видел такого архаичного подхода. С удивлением перебрал большие плотные листы, на которых от руки были качественно отчерчены предполагаемые помещения.

— Черчение снимает стресс, — внезапно сказал Боровский, указав на листы.

— Ты сам это нарисовал? — я снова пораженно уставился на бумагу.

— Начертил. Это чертежи, а не рисунки, Алексей Юрьевич.

— Можно просто Леша.

С чертежами мы провозились довольно долго. У Боровского был очень правильный педантичный подход. Он расписал всю лабораторную деятельность, рассчитал частотность использования оборудования, и каждое предложенное им помещение имело четкое обоснование своего существования и расположения. Боровский так логически точно отбивал все мои предложения, что меня охватил азарт. Хотелось найти хоть что-то, в чем он не прав. Но в этот раз меня настигла неудача — Ярослав все продумал.

— Я могу подтвердить руководству, что вы согласовали план лаборатории? — он упорно продолжал выкать и через раз звать меня по имени-отчеству. То, что я его каждый раз поправлял, пока не помогало.

Я милостиво разрешил все подтвердить и, глянув на часы, понял, что уже опаздываю в НМИЦ Вредена, на встречу к Прокофьеву.

Мне требовалось отделение медицинской реабилитации. Оказалось — это один из самых больших корпусов внутри больничного комплекса. Вдоль всего его фасада тянулся длинный бассейн. Стеклянные стены позволяли разглядеть дорожки и отдельные зоны с разной глубиной для лечебных занятий. Вход в само здание оказался в торце, так что, пока я его искал, бассейн успел разглядеть полностью.

Кабинет Прокофьева располагался на втором этаже, но самого доктора там не было. Я нашел его рядом, в тренажерном зале, где он гонял тщедушного паренька. Доктор оказался дородным крупным мужчиной. На вид ему было лет около сорока. Сразу как я представился, он с профессиональным интересом перевел взгляд на мою руку и без всякого вступления велел:

— Ну-ка, покажите, что там у вас. Сами сначала покрутите, как можете.

Я выжал из руки все, что смог.

— Да, не густо, — доктор ухватил мою конечность своими лапищами и покрутил сильнее, от чего у меня в буквальном смысле слезы выступили на глазах. — И в пальцах ничего не держится? Возьмите бумажку.

Он сунул мне в руку какой-то листок, который вытащил из кармана. Листок ни секунды не задержался в руке и печально опустился на пол.

— Наноагентов нет? — Прокофьев внимательно смотрел мне в глаза.

Я покачал головой, и он внезапно воодушевленно потер руки.

— Круто! Виктор сказал, нужна только реабилитация? Вы же понимаете, что вернуть полную работоспособность руке только консервативным лечением после такой травмы нельзя?

Я растерялся.

— А что, можно еще что-то сделать?

— Ну да, можем посмотреть, какие участки совсем не рабочие, я так вижу, с суставами явная проблема. И в несколько операций заменить их искусственными компонентами. Можно вырастить кусочки тканей и трансплантировать их в места, где это возможно, а в остальных оставить металлические элементы.

Странно, что Виктор мне про такую возможность ничего не говорил.

— Как долго может продлиться операционный период и восстановление после него?

— Я бы годик заложил. Но зато через год у вас будет абсолютно работоспособная рука, — Прокофьев спрятал свои лапищи за спину. — Пока составить программу реабилитации?

— Давайте.

В любом случае до принятия каких-либо решений нужно обсудить все с Виктором.

Предложенная Прокофьевым программа была намного интенсивнее цитошной и я понял, что в реабилитационном центре проведу немало времени.

Вечером, как и договаривались, я позвонил Виктору и спросил про операции. В трубке повисла тишина, которая явно ничего хорошего не предвещала. После чего Виктор вообще сбросил звонок и перезвонил на коммуникатор.

— Это что такое? — я активировал устройство и уставился на него. Выглядел он смущенным и виноватым.

— Лёх, давай не будем торопиться с трансплантологией.

— Та-ак…

— Ты же понимаешь, что с учетом швабры и ситуации с водой, любая трансплантология почти наверняка означает для тебя невозможность пространственных переходов?

Я смотрел на него, пока совершенно не понимая, к чему он ведет.

— Давай позанимаемся реабилитацией, достанем штифты…

— Постой, — я перебил его, до меня начало доходить. — С помощью операций можно вернуть работоспособность руке, но мы этого не делаем?

Виктор молчал.

— Я правильно тебя понял? — я повысил голос. — Я живу сейчас практически инвалидом, и мы ничего не делаем, потому что иначе не будет пространственных переходов?

— Лёх, у тебя лучше всех получались эти переходы. Тебе НРАВИЛОСЬ ими заниматься. Ты правда хочешь лишить себя всего этого?

— Вить, да твою мать, — я почувствовал, что меня трясет.

— Давай ты успокоишься и хорошо подумаешь. Реабилитация, если на нее не забивать, даст очень неплохой результат и позволит вернуться к экспериментам. Трансплантология, считай, вернет руку, но про эксперименты тогда придется забыть.

— Кстати, а когда ты собирался мне рассказать, что есть вариант с трансплантологией? — я нервно сжимал кулак на здоровой руке. — Реабилитация — это постоянная боль в течение долгого времени, которая все равно не даст желаемого результата, а трансплантология — это в несколько итераций с обезболивающими возврат полной работоспособности руки? И я должен выбрать реабилитацию? Вить, да пошел ты, — я сбросил звонок.

Коммуникатор дал о себе знать снова, но я снял браслет и швырнул его на стол. Зазвонил телефон. Я неловко выловил его из кармана и отправил туда же. После вышел на балкон и закурил, пытаясь унять нервную дрожь.

Часть 2. Сепарация. Глава 3

Виктор продолжал звонить и на следующий день, но я упорно не отвечал на вызовы. Не то, чтобы я полез в бутылку. Вспышка раздражения прошла так же быстро, как и началась, пока я цедил на балконе сигареты. Но мне требовалось время, чтобы переварить всю информацию и определиться наконец с дальнейшими планами. Я категорически не хотел, чтобы кто-то другой решал за меня, что лучше, а что хуже. Не сдались мне рассуждения о том, как я любил переходы. А Виктор не остановится, очевидно же, что он будет уверенно настаивать на своем.

Просто шататься по городу больше не хотелось. Пропало все настроение созерцать окружающий мир. В голову лезли всякие мысли, которые я пока старательно отгонял. Пусть улягутся на уровне подсознания, а позже я обязательно все обдумаю, но не сейчас.

Утром на ЛФК я оценил разницу между московской программой и новой питерской. Проклял все. К счастью доктор сжалился и после занятий дал обезболивающего, поэтому из больницы я ехал хотя злой и расстроенный, но вполне себе живой. Из метро вышел на Горьковской, чтобы зайти в знакомую еще со времен моего постоянного проживания в Питере, кофейню. Там, не глядя на ассортимент, взял традиционный классический латте, без добавок.