Игорь Вардунас – Клетка (страница 33)
– Не ври. Я в окно видел, не дойти уже было… Выживет?
М-мать.
– Должна, – процедил Болотов.
– Кто…
– Зюзя, – снова повторил Болт.
– С-сука! – дернулся Калинин и тут же скривился от нахлынувшей боли в прошитой пулями груди. – Тварь… Не сберег.
Он всхлипнул.
– С ним покончено, Юрка.
– Это хорошо. За это вот спасибо, друг. А… он у тебя? Ты забрал у нее?
Болт разжал кулак, показывая амулет.
– Что это?
– Общак, Генка… Хабар, – пузырящимися от крови губами прошептал Калинин, которого бил озноб. Он протянул дрожащую руку, взял из рук Болта Асин амулет, раскрыл его и вытащил недостающий кусочек пазла. – А это ее мама. Сашенька… Вот. Красивая, правда? Ты помнишь?
– Конечно.
– Еще до того… До всего… Припас кое-какой с мужиками сделали. Времена-то были, сам помнишь, просрано все. Да и в народе разговоры давно уже ходили. Впрочем, нам ли не привыкать… Русский все стерпит, да?
Калинин закашлялся. Его время было на исходе.
– Общаг сделали, а чтобы по чести вышло, план решили замутить. Граждане, храните деньги в сберегательной кассе… Хе-хе.. Агрх… Пфу! Карта, пираты, м-мать. И разделились, чтобы у каждого свой кусочек головоломки был.
Болт поднял голову, посмотрев на картинку с витрувианским человеком и пустым клочком места на нем.
– Чтобы не западло устроить. Так вот мой я всегда в сейфе наверху в кабинете держал, затем вы туда и ходили. А потом Ася берет и мне показывает… Как? Как он оттуда – сюда? Из закрытого сейфа! Сказала, что Яшка принес… Не понимаю. Просто не понимаю. Гена, во что мы все превратились, Гена?.. Там последняя цифра – координаты места… кхар… пфуй…
– И?! Что делать-то?.. – осторожно склонился к другу Болотов.
– Вставить на место. А потом пойти и забрать. Если выживешь… Теперь ты богат и свободен, Юрка. Весь Ад для тебя, гардемарин… Наслаждай… – Калинин попытался улыбнуться, но так и затих со страшным кровавым пузырящимся оскалом.
Болт осторожно прикрыл ему глаза.
– Вот стоят три рюмки в три нашатыря. Один для жмура Юрки, потом пьем ты и я…
Бормоча в бороду всякую белиберду, настырно лезущую в голову, Болт понуро плелся через пожарище, мимо разбросанных повсюду изломанных тел. На его боку снова висело мачете, а в руках он бережно нес ботинок с землей. Изредка Болт узнавал навсегда застывшие лица, и тогда на секунду останавливался, поправляя на носу очки. Очки теперь почему-то были уже без стекол. Как, когда? Впрочем, зачем они теперь. Он видел достаточно. Он видел то, что не предназначалось для человеческих глаз.
Рубикон.
Последнюю черту. Которую с такой легкостью переступил. Или не существовало вовсе никакой черты и он всегда был таким? Просто тот, другой, все это время прятался где-то глубоко внутри, дожидаясь подходящего часа.
Мимо с диким ржанием пронесся объятый пламенем расседланный скакун, плевавшийся с хвоста и гривы искрами. Пару секунд спустя он исчез во тьме за воротами.
Там. За чертой.
– Как Авеля Каин на нож поставил… – вдруг раздался тихий знакомый голос. – И Бог, увидев это, заплакал…
Болотов огляделся и среди разбросанной кучи бетона и кирпичей разрушенной пристройки увидел Шпунта, лежавшего в неестественной позе.
– А-а, это ты, братуха. Живой. А я вот не фартовую масть вытащил. Видишь… Достала, гадина. Ктулху заказывали, м-мать…
– Шпунт! – Болт бросился к другу, опустился рядом с ним и только сейчас понял – у того был сломан позвоночник. – Ты как?
– Просто замечательно, – кроваво оскалился Шпунт. – А сам-то что, не видишь?
Он хрипло и беззлобно хохотнул. В легких булькала кровь.
– Карачун мне, братуха.
Болт смотрел на него, не зная, что сказать.
– Знаешь, почему меня Шпунтом кликали?
И дожидаясь ответа – естественно, Болт не знал, приятель никогда об этом не говорил, – стал рассказывать.
– Я до всей этой оперы с зажигательным концом в РЖД начмехом кантовался. Возвращаюсь как-то из Минска в Брест на поезде Москва – Варшава. В Бресте погранпереход в Польшу. На поезде меняют колесные пары под узкий буржуйский стандарт. – Он снова закашлялся, харкнул красным. – Да погоди ты. Сейчас уже помру. Дай дорассказать. Это была преамбула, мать ее. Значит, стою себе в тамбуре, курю. Рядом – мужик со своей тянкой. Балакают. Мужик вдалбливает – в Брест прибываем в ноль-сорок, уезжаем в два с копейками. Зазноба дивится, мол, а чего так долго? Пока пассажиры таможенный досмотр пройдут, пока колеса на поезде поменяют… А зачем колеса менять? На зимние… В Европе с этим строго. Вот я как шпунты точненько и подгонял… Тут можно смеяться…
Болт улыбнулся, но Шпунт уже не дышал. Так никогда никому и не рассказав, за что получил пожизненное.
Поезд под откос пустил? Мост железнодорожный взорвал? Теперь уже не важно. Бессмысленно.
Колония догорала.
Болт поднялся с колен и пошел дальше.
Ступив на смятые ворота, окруженный искрами и кружащимся пеплом, он в последний раз обернулся.
Эпилог. Там, где мы будем
Рассветная морось.
Легкая, невесомая. Воздушная.
Окружает. Обволакивает. Щекочет кожу. Словно играет.
Тихонько шуршит под ногами гнилой листвой.
Мягкая.
Как до Войны. До всей этой хрени. До всех нас…
Как в прошлом.
Когда мы все были еще живы.
Хмарь исчезла. Сгинула. Развеялась, будто морок, столько лет пивший души обитателей колонии и наводивший ужас, не дававший покоя. Словно страшный горячечный сон, от которого я наконец проснулся.
И снова убил, пытаясь сделать добро.
Неужели это клеймо на всю жизнь?
Убийца. Проклятый.
Изгой.
Есть ли у меня теперь душа? Да была ли она?
Я прислушался, словно мог уловить ответ. Не выкинул ли я ее тогда, много-много лет назад, вместе с болтом?
Кто теперь я вообще?
И Аська… Анастасия Калинина.
Падший ангел.
За что?
Это моя вина, и я должен хоть как-то, хоть что-то исправить. Это я привлек Хмарь, слился с нею, стал ею, и в результате – еще одна трагедия, как будто Катастрофы было мало.