Игорь Валериев – Поход (страница 47)

Рассказ о событиях на Квантуне несколько затянулся, но всё когда-то кончается. Потом была небольшая музыкальная программа. Под аккомпанемент Маши на пианино, мы дуэтом исполнили «Берега-берега», «Очарована, околдована» и «Напрасные слова». Закончился вечер продолжительной беседой в кабинете генерала. У него нашелся мой любимый вишнёвый ликёр, потягивая который, я доложил, с какой целью прибыл в распоряжение генерал-губернатора Гродекова. Кстати, адмирал Алексеев сдержал своё слово, компенсировав чеком стоимость оставленных мною у Стесселя пулемётов и патронов к ним.

Полностью поддержал мнение Аркадия Семёновича о том, что дочь должна учиться в Петербургском женском медицинском институте, а не как она хочет на естественном факультете в университете Галле в Берне. Деликатно поделился информацией о том, что Берн — рассадник русских революционеров, и девушке, склонной к некоторым крайностям, там делать нечего. Не могу сказать, что во мне вспыхнула мгновенная любовь к дочери Беневского, но то, что я не хотел, чтобы она повторила судьбу в моём мире, это я решил твёрдо.

Как уже успел выяснить, ротмистр Савельев Владимир Александрович оставался самым старшим и «страшным» жандармом Приамурья. Так что завтра обязательно его навещу и попрошу выяснить информацию по Савинкову. Проснувшаяся память напомнила, что за время действия боевой организации эсеров в результате террористических актов погибли брат Александра III, два министра, больше тридцати генерал-губернаторов, губернаторов и вице-губернаторов, около двадцати градоначальников, с десяток адмиралов и генералов, а также почти тридцать разоблачённых агентов полиции. За точность цифр сказать не могу, всё же времени прошло много, когда читал её в Интернете. Да и не всему можно было верить во всемирной паутине, но такие цифры всплыли в памяти. Не все погибли от рук эсеров, но большинство, точно!

Если же говорить о Машеньке, то здесь был ещё один фактор, который я стал учитывать в этом мире. Как-то так получалось, что те девушки, с которыми я был готов создать семью, терялись. Светлана-Анечка фон Дерфельден стала Червонной, хотя были обоюдные чувства. Мою «смелую птичку» и неродившегося ребёнка убили. Может быть тот, кто перенёс меня, точнее моё сознание в этот мир, не хотел, чтобы я смог продолжить свой род?! Так что посмотрим, делать нам третью попытку или не стоит. Тем более, всё пока вилами по воде писано. Даже со своим опытом, я не мог сказать понравился ли я младшей Беневской.

Приятный вечер закончился. Попрощавшись с семейством, напоследок написав для Ивана рекомендательное письмо к Сазонову, так как тот решил в обязательном порядке посетить мой «колхоз», чтобы посмотреть на неправильных крестьян, готовых отказаться от коров, отправился в гостиницу. Так как идти было недалеко, рикшу решил не брать. Шёл по улице и вдыхал влажный воздух. Ветер прохладой веял с моря. Наслаждаясь душевным покоем, вспоминая с улыбкой наш дуэт с Машенькой, вдруг услышал слева от себя вопрос, произнесённый знакомым глубоким грудным голосом, от которого дыбом поднялись все волосы на теле:

— Тимофей Васильевич, Вы ли это?

Я резко повернулся на голос и, узнавая спросившую, сидевшую в коляске рикши вместе с представительным мужчиной, неверяще произнёс: «Марфа?!».

Глава 16. Пенициллин

— Скорее, Мария Петровна, — ответила женщина, в которой с большим трудом можно было узнать станичную знахарку.

— Прошу прощения, Мария Петровна, но встреча оказалась настолько неожиданной, что по привычке вспомнилось ваше станичное имя, — извинился я, не отрывая взгляда от женщины, которая за то время, что мы не виделись, не постарела, а казалось — помолодела.

Модное платье, перчатки, шляпка, в руках сложенный зонтик от солнца и небольшая сумочка. Точеная фигура, ухоженные волнистые волосы цвета вороного крыла и те же иссиня черные глаза, прожигающие душу. Двадцать пять, максимум тридцать лет. Больше не дашь!

— А я пытался найти Вас, Мария Петровна, когда узнал, что вы уехали из станицы. Но не задалось, — пробормотал я, смущённый пронзительным взглядом женщины, которая так была похожа на мою первую жену в том будущем мире, и единственная, знавшая о переносе моего сознания из будущего.

— Искали, как Соколову? — спросила Марфа. Дождавшись моего кивка, весело продолжила. — А я уже давно Бутягина. Позвольте представить вам моего супруга — титулярного советника Павла Васильевича Бутягина. Он заведует бактериологической лабораторией и станцией по выпуску противодифтерийной сыворотки при Томском университете.

— Приятно познакомиться, — я кивнул головой. — Генерального штаба капитан Аленин-Зейский Тимофей Васильевич. В прошлом неоднократно был пациентом у вашей супруги.

Представительный, лет тридцати пяти мужчина с запорожскими усами, с орденом Станислава третьей степени на сюртуке, несколько ревниво смотревший на наш диалог, после моих слов расслабился и вежливо ответил:

— Мне также приятно познакомиться со старым знакомым моей супруги.

— Каким образом оказались здесь, Тимофей Васильевич? — поинтересовалась за этот вечер ещё одна Мария.

— Сегодня прибыл во Владивосток для дальнейшей службы. Правда, в качестве кого сказать не могу. Завтра помощник генерал-губернатора Беневский должен будет определить, а может быть отправит меня в Хабаровск к губернатору. Признаться для меня это был бы лучший вариант, так как с Николаем Ивановичем нас связывают добрые отношения.

Марфа переглянулась с мужем, после чего решительно произнесла:

— Тимофей Васильевич, нам сегодня надо с вами поговорить по серьёзному вопросу. Как вы смотрите на общий ужин?

— С большим удовольствием. Только сразу предупрежу, что иду с обеда у генерала Беневского, а его супруга очень хлебосольная хозяйка, поэтому сыт сверх меры. Надеюсь, нашему общению это не помешает.

Супруги вновь переглянулись и чуть ли не хором заверили, что это не проблема. После того, как выяснилось, что мы остановились в одной гостинице, ужин был назначен через час в ресторане при ней. Рикши потащили коляску, а я неспешно последовал за ней, думая над тем, что же это за серьёзный вопрос готовятся обсудить со мной супруги Бутягины.

Через час, спустившись в ресторан, за одним из столиков я увидел Марию, находившуюся в одиночестве.

— А где супруг? — поинтересовался я, присев за стол с разрешения знахарки.

— Я попросила подойти его чуть позже, чтобы наедине обсудить один вопрос, — несколько напряжённо произнесла Мария, после чего из сумочки достала небольшой аптекарский пузырёк, наполовину заполненный светлым порошком, поставила его на стол и произнесла. — Для начала вот!

— Это то, о чём я подумал?!

— Этот порошок получен из грибка рода Penicillium. Судя по полученным результатам в лечении больных — это пенициллин, о котором ты рассказывал. Прежде чем я и мой муж обратимся к тебе с просьбой, ты должен кое-что узнать. Павел об этом знает, но мне не хотелось об этом говорить при нём.

— Мария, ты хоть понимаешь, что такое пенициллин?! — перебил я знахарку. — Если это он, то тебе и твоему мужу, если он помогал в его получении, памятник из золота отливать надо!

— Тимофей, подожди со своими восторгами. Сначала выслушай меня, — тон женщины стал жёстким, а её гипнотизирующий взгляд упёрся в меня. — Помнишь, ты интересовался моим происхождением?

Я кивнул головой.

— Так вот, на самом деле меня зовут Елизавета Николаевна Оловенкова. Наш род известен с первой половины семнадцатого века в Орловской губернии. Я родилась в августе одна тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года.

«Почти сорок три года, а по внешности и не скажешь», — подумал я, ошарашенный, полученной информацией.

В этот момент нас прервал официант, который получив заказ, буквально испарился, а Мария продолжила свой рассказ.

— Я и две мои старшие сестры закончили женскую гимназию в Орле, потом поступили друг за другом на фельдшерские курсы в Санкт-Петербурге. В семьдесят восьмом году все трое вступили в организацию «Земля и Воля», а после её распада в «Народную Волю». Принимали активное участие в подготовке покушения на императора Александра II. Меня арестовали в ночь с тринадцатого на четырнадцатое марта одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Я имитировала психическое расстройство, и Санкт-Петербургским окружным судом была признана невменяемой ввиду психического заболевания, после чего отправлена на лечение в Казанскую психиатрическую лечебницу. Из неё я сбежала в восемьдесят втором году с помощью друзей из организации, снабдивших меня документами и деньгами.

«Охренеть и не встать. Вот это история! Камо женского рода», — подумал я, с всё возрастающим интересом слушая знахарку.

— За границу бежать не захотела. Вместо этого отправилась в Сибирь, а потом на Амур. Хотела затеряться. В Сретенске в гостинице, дожидаясь парохода, одну ночь прожила в номере с женщиной. Из её рассказов поняла, что после холеры она осталась одна, как пёрст и едет в Благовещенск, чтобы начать новую жизнь, надеясь на нехватку женского пола. Утром она не проснулась, судя по синему цвету лица, её хватил удар. Рискнула и поменялась с ней документами. А вскоре в станице Черняева появилась знахарка Марфа или Мария Петровна Соколова. Бабушка по материнской линии была знахаркой и ведуньей. Нам её внучкам передались её способности, поэтому и на фельдшерские курсы все направились. Но этот дар имеет и последствия для психики. Не каждый может выдержать, когда заглядываешь за грань, — грустно произнесла Мария. — С семьей и революционерами я полностью порвала. Думала, что так и проживу в станице знахаркой, пока не появился ты. Именно твой рассказ о пенициллине заставил меня уехать. В станичных условиях, я бы ничего не смогла сделать, да и знаний откровенно не хватало. Подалась в Томск, устроилась на курсы при университете, познакомилась с Павлом.