Игорь Валериев – Ермак. Война. Книга седьмая (страница 1)
Иван Сергеевич Шмелев и Ольга Александровна Бредиус-Субботина
Роман в письмах. В 2 томах
Том 2. 1942–1950
Подготовка текста и комментарий: А. А. Голубковой, О. В. Лексиной, С. А. Мартьяновой, Л. В. Хачатурян.
Письма
1. VI.42 2 ч. дня
Светлая, радостная Ольгуночка, серо-голубоглазка, новорожденна милая, нежка-ласка, Олюна… — еще, и еще, и еще, и еще-еще, — весь к тебе, весь с тобой, весь о тебе, только о тебе… еще пишу, хочу, чтобы ты вся была мной полна, моей нежной-нежной думочкой о тебе, моя детка, цветочек мой заревой, вся весенне-летняя, вся майская, вся душистая жасминка, примаверочка[1] хрупкая, леснушка-полевушка, легкокрылка-чудеска… — весь взят, опять и опять, вновь взят, и как же полно и сильно! «Что ты со мной сделала?..» — это мне говорить счастливо, а не тебе вопрошать меня… — ты со мной все сделала, ты меня ослепила, опоила собой, сердцем своим, очаровала яркостью своей, искрами осверкала, — новое слово, т_ы его выбила из меня! — о, чистая моя голубка!.. — не нарадуюсь, не надумаюсь о тебе, весь в тебе. Ольга, я так сейчас взбит, так хорошо и светло разволнован тобой, твоим светлым письмом, после твоих томлений и сомнений… — не мог улежать… — я после утреннего кофе читал на кушетке газету, как всегда, и вот — письмо… и от Сережи, — вскочил, заметался, запел… — а когда я пел?! — пью твою любовь, и как же называю тебя, как безумный… — таких и слов язык не знает! — а я тебя ласкаю, я тебя нежно лелею… и сердце бьется, как чумовое, ища тебя, зовя тебя, стучась к тебе… Оля, приди, Оля… не могу… без тебя не могу, не хочу жить, нет без тебя мне жизни! О, Ольгунчик-Ольгунушка, как нежно теплится к тебе, тобой — сердце! Я весел, я весь собран, я радостен тобой… — ты угадала — слышал твое письмо у доктора1, — я так томился — истомился по тебе, твоими страданиями истерзался, и будто вся сила моя пропала, — я был как приговоренный. Твое выздоровление воскрешало меня медленно, — слишком много нервной силы ушло… но сегодня я воскрешен, радостен, счастлив — почти счастлив, т. к. без тебя не могу быть счастливым вполне. Глупенькая моя, разве могу я когда-нибудь забыть тебя? Небо-то мое забыть? свет мой, солнце мое святое забыть!? Ольга, как томлюсь тобой… — поняла, да? Моя, животворящая, все творящая во мне… Ольга! Радуйся, Оля, живи всем существом… пей солнце, весну, пей от чаши земной, Господняя это чаша, чистая чаша радости… — будь же здорова, будь сильной, — радость дает силы! — и береги себя. Олёночка моя, я страшусь, что ты, от небрежения, можешь заболеть, и опять может начаться прежнее. Берегись же простуды, гриппа! Прошу: не считайся «забронированной» в летнюю пору: теперь же прими антигриппаль, и так — каждые 2 с половиной месяца — и не будет гриппа. Почему ты не можешь до сей поры спать, как любишь, не на спине только? почему? Если бы я был с тобой! Я баюкал бы мою голубку, мою зарянку, нежную мою киску… — о, как дорога ты мне! Я весь — трепет, от нежности к тебе, от светлой, такой святой жалости к тебе, Олюша. Думаю о тебе, и сладко кружится голова, когда _т_а_к_ думаю… Т_а_к..? Ну, да, о тебе, как о моей… _в_с_е_й_ моей… прости. Безумец я, но и ты же безумство во мне рождаешь, питаешь… Оля, ты лучше для меня всех, всех, — ты ни с кем не сравнима, ты моя святыня на земле. Откуда ты взяла, что мне могли нравиться спортсменки?! И та, пражская, — К.2 — нисколько! Напротив, от таких — холодком веет на меня, ослабляет «вкус», — всегда! Я благоговею перед женственностью, а ее у тебя — _в_с_я_ ты. Знаю, чувствую, слышу, осязаю.
Сейчас был у доктора. Говорили о тебе. Ты — удивительная… беспокойка. «Оба хороши», — диагноз доктора. Обещает нажаловаться на меня. М. б. уеду с ним на день — два в один пансион, в субботу, до понедельника. За 30 верст. Там лес, луга. Солнца хочу. И буду грезить тобой. Прочел он мне два письма женщин-врачей из Красного села. Если бы русские эмигранты _з_н_а_л_и_ больше! Не было бы колеблющихся: советы создали для народа сплошной ад! Как умирают дети! как чувствуют!! «Обещали тюрьмы превратить в дворцы, а на деле — дворцы даже обратили в тюрьмы». «Благословляйте освобождающих!» Вот _к_а_к_ пишут. Немцы спасают народ от голода, отправляя в Германию на работы. Надо знать _в_с_е. Оля, знай: герои те, кто сейчас едут туда, помогают освободителям! Мне пишут _с_в_я_т_ы_е_ женщины. Их мужья едут, и они их благословляют. Это — _р_у_с_с_к_и_е_ женщины, героини. Академик Любинский М. Б.3 — из тех же мест молит: помогайте же! Нет такой цены, которой жаль было бы дать за избавление от… дьявола! Это страдальцы только знают. Не верьте _и_х_н_и_м_ статистикам — все ложь: Россия испепелялась, и теперь приходится спасать «„последние остатки“ ее, ее души, ее заветов». Я это сердцем чувствовал, я знаю. Женщина-врач пишет: ее мужа большевики расстреляли за шпионаж, — «по ошибке», — ее замотали по ссылкам, издевался жид-следователь, отобрали детей — двоих! — девочка умерла, другой ребенок «пропал», неизвестно где. «И так творили „со всеми“» — пишет докторша. Теперь она спасает русских детей от голода, устроили приют в Красном селе на семьдесят человек. Как-то сумели эти две женщины остаться в городе, не дали «угнать» себя в большевизию[2]. Как чувствуют дети _в_с_е! какая сознательность у них, и как же они несчастны. Немецкий капитан, которому показали этот приют спасаемых, прослезился, — пишут оттуда. Когда дети видят «знакомого дядю», который им иногда приносит крендельки, поднимается истеричный вопль, пока раздают. Потом — тишина, жеванье. Взрослые зрители — и немцы! — не могут смотреть без слез. Сплошной вопль уцелевших русских интеллигентных людей — «знайте, нет такой цены, которую жаль было бы заплатить за освобождение».
Не расстраивайся, родная моя детка, я знаю, как все это больно тебе. И как все сложно. Ты сохранишь волю, силы, — многое ты дашь родному, придет время. В тебе — огромные возможности — души, сердца, всего существа твоего, — ты, знаю, все готова отдать и ты отдашь, Ей отдашь. О, моя светлая… одно помни: каждый даст с бОльшими результатами, — когда придется ему дать ему присущее. Сделаешь это ты. Бог даст, сделаю — и посильно делаю теперь же — и я. О, милая!.. В тебе — для меня — истинное воплощение — дорогого мне, самого дорогого, — и да поможет Господь нам, укрепляя друг друга, использовать свои силы на благое, достойнейше. Е_с_т_ь, во имя чего жить. Видя вокруг, как выпрямляются души, получаешь укрепление.
Я целовал твой «анютин глазок». Все твои строчки целовал. И слезку твою принял в сердце, мой нежный ангел-Олюша. Ты мой Ангел-Хранитель, мой водитель. Я снова начну писать «Пути». Завтра я соберу все справки о поездке4, и все сделаю, что в силах, чтобы прийти к тебе, услышать сердце твое, обнять тебя, ненаглядная моя. Единственная моя, _п_е_р_в_а_я_ моя так сознанная любовь. Полнее такой любви — нет другой. Я знаю это, и это святая правда. Это высшее счастье на земле. Оля, ты столько мне дала, даешь… — Господи, я так остро чувствую недостоинство свое. Ты, Оля, — о, поверь, это истинное во мне! — дар чудесный, высшее благо из всех благ на земле… поверь! Ты — прекраснейшая из русских женщин, чистейшая из чистых, глубочайшая из глубоких душ. Ты _т_а, идеал которой предносился мне в грезах творческих… — полное воплощение его, — о, сбывшийся дивный сон! Ласточка, горлинка, девочка ясная, как я нежно тебя ласкаю, как исступленно молюсь тебе, — стань явью живою, стань моею вечной.
Олька, милочка, не глупи… какие еще у меня могут быть «двигатели к фактам»?! Караимочка эта никак не касается сердца, чувствований даже, тем более — «вожделений». Как я далек от этого! И — уверен — и она тоже. Разве могу я сопоставлять тебя с кем-нибудь?! Я счастлив, что «Мери»5 — твоя лошадка. Перестань видеть томящие сны. Ты должна спать без сновидений, — ты теперь вся здорова. — Лермонтова я не сравню с Пушкиным, а прозу его я считаю образцовой по той поре. Чехов ставил его «Тамань»6 — как образец рассказа7. И это верно. Пушкинская точней, четче, — самостоятельней. Стихи Лермонтова страшно перегружены _л_и_ш_н_и_м, у Пушкина — только необходимое, кратче нельзя, предел. Как Слово Божие. У Лермонтова тьма безвкусицы, громкости, красивости, вычурности (* вперемежку с совершенно гениальным!). — Арабесок. У Пушкина — чекан, у Лермонтова — расплесканность, часто ходульность… — но ведь и молод же был! И — понимал, _к_т_о_ такой — в сравнении с ним — Пушкин! И как же из него чер-пал..! Сличи, детка… — увидишь, сколько в «Демоне» — «реминисценций», часто непростительных. Демон — романтически-эффектен, до… «парфюмерии» и «кондитерщины», сладости много. Ты, м. б., не согласишься со мной, но Лермонтов мне напоминает «провинциальных» кокеток, отчасти с приглупью. Очень _г_р_о_м_о_к_ и многоречив. Была, помню, во Владимире дама-каланча, звали ее «Драцена Грандиоза»8. Она, обычно, говорила выкрутасно: «Вчера мы отправились в прогулку для моциона… ну, взять небольшую порцию кислорода… ну, чуть провентилировать дыхательные пути… и подверглись ужасному действию электрического тока». Это означало: попали под грозу. Или: — «вернувшись с прогулки, я сейчас же приняла горизонтальное положение». Ну, помнишь, как у Гоголя, — Маниловы?9 «Облегчить нос посредством платка»10.